— обычно в течение нескольких минут — наши люди, собравшись в достаточном числе, решительно наступают и гонят врага прочь через бруствер. Один залп вдогонку, чтобы придать скорости их бегству, и громкий, звучный британский крик торжества..{450}.
Союзники тоже проводили внезапные атаки против русских укреплений — их целью было не захватить эти позиции, а ослабить боевой дух русских войск. Зуавы были идеальными солдатами для проведения этих рейдов: в рукопашном бою они были самыми эффективными в мире. В ночь с 23 на 24 февраля их знаменитый 2-й полк штурмовал и на короткое время занял только что построенные Белые работы, просто чтобы показать русским, что они могут захватывать их по своему желанию, прежде чем отступить с 203 ранеными и 62 убитыми офицерами и солдатами, которых они всех унесли, под сильным огнем, вместо того чтобы оставить их русским{451}.
В отличие от вылазок союзников, некоторые атаки русских были достаточно масштабными, чтобы можно было предполагать, что их целью было вытеснить союзников из их позиций, хотя на деле они никогда не были достаточно мощными для этого. В ночь с 22 на 23 марта русские провели вылазку отрядом примерно в 5000 человек против французских позиций напротив Мамлона. Это была их самая крупная вылазка. Основная атака была против 3-го полка зуавов, которые отбили атаку в жарком бою в темноте, освещенном лишь вспышками винтовок и мушкетов. Русские повернули во фланг и быстро захватили слабо обороняемые британские траншеи справа, из которых они направили свой огонь в сторону французской стороны, но зуавы продолжали держаться, пока наконец не прибыли британские подкрепления, позволив зуавам оттеснить русских назад к Мамлону. Вылазка дорого обошлась русским: 1100 человек были ранены, и более 500 убиты, почти все из них в или около траншей зуавов. После завершения боев стороны согласились на шестичасовое перемирие для сбора погибших и раненых, заполонивших все поле боя. Люди, которые лишь несколько минут назад сражались друг с другом, начали брататься, общаясь друг с другом жестами и несколькими словами на чужом языке, хотя почти все русские офицеры отлично говорили по-французски, на языке русской аристократии. Капитан Натаниэль Стивенс из 88-го полка наблюдал за сценой:
Здесь мы увидели толпу английских офицеров и солдат, перемешанных с русскими офицерами их сопровождением, которые вынесли флаг перемирия; это было самое любопытное зрелище из всех; офицеры беседовали друг с другом так свободно и весело, как будто самые теплые друзья, а солдаты, те, кто всего 5 минут назад стреляли друг в друга, теперь можно было видеть, как они курили вместе, делились табаком и пили ром, обмениваясь обычными комплиментами «bono Ingles» и так далее; русские офицеры были большими джентльменами, говорили по-французски и даже по-английски; наконец, посмотрев к часам, выяснилось, что «время почти вышло», и обе стороны постепенно уходили из поля зрения друг друга к своим позициям, однако не без того, чтобы наши люди пожимали руки русским солдатам, и кто-то крикнул «Au revoir»{452}.
Помимо этих вылазок, в первые месяцы 1855 года войска оставались на своих соответствующих сторонах. «Осада теперь только формальная», — писал Генри Клиффорд своей семье 31 марта. «Мы делаем несколько выстрелов днем, но в остальном затишье». Это была странная ситуация, поскольку артиллерии было много, и она простаивала, что почти говорило о потере веры в успех осады. В эти месяцы приходилось больше копать, чем стрелять — факт, который не нравился многим солдатам. По словам Уитворта Портера из Королевских инженеров, британский солдат не любил «работать лопатой», считая это не солдатским делом. Он цитирует ирландца из пехоты:
«Ну точно, вот сейчас я не записывался в армию чтоб заниматься этим. Когда я взял свой шиллинг (по старой традиции новым рекрутам выдавали шиллинг при поступлении в армию), это чтоб быть солдатом, стоять как карауле, как полагается, использовать штык, когда скажут; но я никогда не мечтал о чем-то таком. Вообще одной из причин почему я записался, это потому что я ненавидел работать лопатой; и сержант, когда записывал меня, поклялся Св. Патриком, что я никогда её больше не увижу, и вот, как только я сюда попал, мне дают кирку и лопату, как это всегда было в старой доброй Ирландии». И вот он пошел копать, вечно ворча и посылая проклятия русским, которые должны будут заплатить за все, если он когда-то попадет в этот благословенный город{453}.
По мере того как осада превратилась в монотонную рутину обмена выстрелами с врагом, солдаты в окопах привыкли к жизни под постоянным обстрелом. Для постороннего наблюдателя они казались практически невозмутимыми по отношению к опасностям, которые их окружали. Во время своего первого визита в окопы Шарль Мисмер, 22-летний драгун во французской кавалерии, был поражен тем, что солдаты играли в карты или спали в окопах, в то время как вокруг них падали бомбы и снаряды. Войска начали различать разные бомбы и снаряды по их звукам, которые говорили им, какие действия им следует предпринять: бомба круглой формы, «пронзающая воздух с острым, пронзительным визгом, очень сильно действующим на нервы молодого солдата», как вспоминал Портер; шрапнель, «жужжащая в воздухе со звуком, не сильно отличающимся от звука стаи птиц на крыльях»; «букет», несколько мелких снарядов, заключенных в бомбу, «каждый из которых оставляет за собой длинный изогнутый след света, и, достигнув своей цели, освещает атмосферу короткими, неровными вспышками, взрываясь последовательно»; и более крупный мортирный снаряд, «гордо и величественно поднимающийся в воздухе, легко узнаваемый в ночи своим огненным следом горящего фитиля, рисующим величественную кривую высоко в воздухе, пока, достигнув своей максимальной высоты, он начинает спускаться, падая все быстрее и быстрее, пока не обрушивается… издающий звук в своем движении по воздуху, похожий на щебетание чижа». Было невозможно предсказать, где упадет минометный снаряд или где разорвется на осколки, поэтому «все, что можно было сделать, услышав птицеподобный шум, — лечь лицом вниз к земле и надеяться»{454}.
Постепенно, по мере того как осада тянулась и тянулась, не принося никаких побед ни одной из сторон, перестрелки приобретали символический характер. В тихие периоды, когда солдатам было скучно, они превращали это в вид спорта. Франсуа Луге, капитан зуавов, вспоминал, как его люди устраивали стрельбы вместе с русскими: одна сторона поднимала на конце их штыка кусок ткани для противной стороны, чтобы стрелять по нему — каждый выстрел сопровождался аплодисментами и смехом, если он попадал, и
