чашки. — Завтра занесу заявление об увольнении. Василиса наша была права. Придется начинать искать новую работу.
Ириша молчит. Даже удивительно. И это можно расценить как безмолвную поддержку и согласие с единственно-возможным выходом в сложившейся ситуации. Наше молчание нарушается звонком мобильного телефона Иры.
— Арсений? — кивает.
— Да, — отвечает на звонок. — Я у Сашки, уже собираюсь домой. Хорошо. Нет, не надо за мной приезжать, я такси вызову, — сбрасывает вызов.
— И? — замечаю ее выражение лица.
— Я решила. Сначала рожу, а потом видно будет. Если он не сбежит через полгода и не передумает, тогда соглашусь, — улыбаюсь и качаю головой. — Только ему не говори, ладно?
— Не скажу, — хмыкаю.
Провожаю Иришу, сажаю на такси и возвращаюсь к себе. Прошатавшись целый вечер по квартире, наконец, заставляю себя лечь спать, надеясь, что мне завтра хватит сил и самообладания на то, что я решил сделать.
Когда добираюсь утром на работу (даже вовремя, потому как на метро), меня отвратительно потряхивает. Под грустным взглядом Ириши достаю чистый листок бумаги и ручку. Она дрожит в непослушных пальцах. Тонкая линия черного цвета скользит по бумаге, замысловато заплетается сама в себя петлями и полукругами, превращая в графические знаки мое решение. Словам негде спрятаться на абсолютно белом листке, и они беззащитно жмутся друг к другу. Скрупулезно вывожу их одно за другим. Сегодняшняя дата, росчерк подписи и откладываю ручку. Мы вернулись практически к тому же, с чего когда-то начали.
Уже с того момента, как открыл утром глаза, я успел себя накрутить перед нашей последней встречей. Подхожу к кабинету и, постучав для приличия, захожу внутрь. Ты сидишь за столом, с сосредоточенным выражением лица разбираясь в каких-то бумагах. В этом качестве я еще никогда тебя не видел и что-то внутри предательски ёкает на короткий миг нелепого восхищения. Все такой же красивый. Такой же случайный. Такой же не мой. Не позволяю себе зацикливаться на этих мыслях. Глубокий вдох и остатки самообладания. Сегодня я ставлю последнюю точку в этом затянувшемся эпизоде.
— Вот. Подпишешь, когда будет свободное время, — кладу на стол свое заявление об уходе. — Ты без труда найдешь себе нового старшего администратора… — поспешно разворачиваюсь, чтобы сбежать от ощущения твоей опасной близости.
— Я не подпишу, — мне в спину. Слышу глухой треск сминаемой бумаги и почти вижу, как ты ее выбрасываешь в мусор. — И не отпущу тебя, пока ты со мной не поговоришь. Или хотя бы не выслушаешь.
Сжимаю челюсть от твоего спокойного голоса. Так непривычно слышать, как ты говоришь на русском. Так опасно возбуждающе.
— Не о чем разговаривать. Я уже сказал тебе все, что хотел, — терпение на шатком пределе. Почему я так и не научился спокойно на тебя реагировать?
— Значит, теперь моя очередь, Огонек…
— Не смей меня так называть! — неожиданно невидимая внутренняя пружина выстреливает, и я взрываюсь, оборачиваясь к тебе. — Мне уже не семнадцать лет и между нами больше ничего нет! О чем ты хочешь мне рассказать? Ну? О том, что тебя не было в моей жизни почти год и теперь ты опять появляешься и рассчитываешь на то, что все будет по-прежнему?! Ни черта не будет по-прежнему! — вся обида, накопленная одинокими ночами, наполненными ожиданием хоть слова от тебя, вдруг выплескивается горькой желчью из глубины, наконец, найдя выход. — Все закончилось. Желаю удачи с новой должностью и семейного счастья, — цежу сквозь зубы. — Возвращайся к своей жене и просто забудь обо мне. Оставь меня в покое уже! — поворачиваюсь и делаю несколько шагов к двери.
— Она умерла, — негромко. Еще два шага по инерции и ноги каменеют, а сознание, спотыкаясь, заклинивает на твоей фразе. Что?! Непроизвольно застываю на месте и непонимающе оборачиваюсь. — Почти год назад, — продолжаешь, понимая, что я готов слушать, а я ошарашено пытаюсь осознать смысл того, что ты говоришь. — В тот день, когда я последний раз вернулся от тебя. Ее на скорой помощи забрали за час до того, как я переступил порог своего дома. Отказали почки. Ей сделали кесарево на седьмом месяце и пытались спасти, но оказалось, что внутренние органы слишком повреждены, — ты начинаешь перескакивать с русского на испанский и обратно, но я почти не улавливаю этих переходов из-за шока. — Я долго винил себя в ее смерти. Из-за меня она захотела этого ребенка и проигнорировала запреты врачей, а я абсолютно не обратил внимания на ее ухудшающееся состояние. И меня не было рядом, когда это произошло. Ты представить себе не можешь, в каком состоянии я провел первые месяцы после ее смерти. Но потом вдруг в какой-то момент понял, что это был ЕЕ выбор. Осознанный. Никто в этом не был виноват. Это было только ее решение. Она знала, чем рисковала и не важно, чем руководствовалась при этом, — поднимаешься и обходишь стол, присаживаясь на его краешек. А я не могу заставить себя сдвинуться с места. — На смену чувству вины и одной боли вскоре пришла другая. Я не мог забыть тебя и приехать тоже не мог. Из-за дочери. Она родилась с весом меньше, чем полтора килограмма. Три месяца отделения выхаживания недоношенных, два переливания крови. Спустя три месяца, когда ее выписали и разрешили забрать домой, я решился тебе написать, но понял, что ты просто вычеркнул меня из своей жизни и я не мог тебя в этом винить. Разрываясь между двумя жизнями, я в результате умудрился разрушить обе.
Ненадолго замолкаешь, складывая руки на груди, и смотришь мне в глаза. Ждешь реакции? Вряд ли я сейчас способен хоть как-то отреагировать на эту лавину информации. Я случайно оказался в самом центре твоего лабиринта, узнав его секрет, и уже не помню, как сюда добрался. Не знаю, как отсюда выбраться.
— Ты когда-то спрашивал, на что я способен, чтобы изменить свою жизнь, и какой бы я хотел, чтобы она была, но тогда я не смог ответить на твой вопрос… Я снова и снова задавал его сам себе, пока не начал заниматься очередным заказом. Когда же случайно выяснилось, что наш новый заказчик, владелец гостиницы, где я останавливался и где работаешь ты, и что он собирается переехать, продав свое дело, я понял, что это шанс сделать МОЙ выбор. И возможно, единственный шанс. Убедил отца вложить деньги компании и выкупить ее, так что формально гостиница лично мне не принадлежит. Он согласился, думая, что мне нужно на время сменить обстановку и не зная моих истинных мотивов, а я и не пытался его разубеждать, — делаешь паузу и все так же выжидательно смотришь. —
