Я удивился:
– С чем?
– В «Народном учителе» ваши стихи?
– Мои.
– Замечательные стихи! Особенно про Матросова. – И он стал читать на память: «Плевать на бессмертье. Бессмертия нету. Все смертны: герои, вожди и поэты. Того, кто погиб, не заменят портреты, ни книги любых тиражей, ни газеты. Бессмертье… Имей мы такое устройство, любое геройство тогда не геройство. Я молча стою, я курю папиросу, и смотрит с портрета в глаза мне Матросов. Морщинки еще не изрезали кожу. Такой же, как я, или даже моложе. И если возможно судить по портрету, то в нем ничего и геройского нету…» Может быть, двойное «нету» звучит коряво. Правильнее сказать «нет». Может быть, как-нибудь так: «И если, допустим, вглядеться в портрет, так в нем ничего и геройского нет». Впрочем, это не так уж важно, у вас разговорная интонация. А главное, мне нравится, что в вашем герое нет самоуверенности, которая свойственна нашим поэтам. То есть в конце ваш герой говорит: «Но, если придется, мы сможем…» И тут же останавливается. Он не может честно утверждать, чего не проверил по жизни. И поэтому он сам себя обрывает встречным вопросом: «Смогу ли, не веря в бессмертье, рвануться под пули?..»
– Вы преподаватель? – спросил я робко.
– Я? – он засмеялся. – Вам кажется, я похож на преподавателя?
Я смешался. Наверное, он все-таки какой-нибудь очень большой начальник. Может быть, из Министерства просвещения, а то… тут я и сам перепугался своего предположения… а то даже и сам министр.
– Я, – сказал он, улыбаясь, – такой же студент, как и вы.
– Вы? Студент? – удивился я. – Такой…
Я хотел сказать: «такой старый» и запнулся. Он мне помог.
– Ну да, – сказал он, улыбаясь. – Я выгляжу солидно, хотя мне… А вы где живете?
Я сказал, что рядом, в пяти минутах ходьбы.
– Идемте, я вас провожу.
– Так вот, – сказал он, когда мы вышли наружу. – Меня зовут Камил, фамилия моя Икрамов, вы ее, конечно, никогда не слышали.
– Вообще-то слышал, – сказал я. – В Узбекистане был когда-то первый секретарь компартии. Его расстреляли вместе с Бухариным. Однофамилец?
– Отец, – сказал мой попутчик.
Оказалось, ему всего 30 лет, а выглядит он старше, потому что слишком рано пришлось повзрослеть. Ему было десять лет, когда отца расстреляли, а мать оказалась в лагере. Потом была расстреляна и она. Самого его арестовали в четырнадцать лет, и еще столько же он провел за колючей проволокой.
– Вы не можете себе представить, какой я был худой, когда вышел из лагеря. А теперь получил компенсацию и пенсию до окончания института. Вот немного отъелся, размордел…
Через некоторое время Камил мне сказал, что тоже кое-что пишет, но высказал о себе мнение, которое показалось мне странным:
– Как писатель я говно, но фразу строить умею. Вот у меня есть очерк, который я начал словами: «В полдень в Джалпактюбе тополя почти не дают тени».
Он произнес с такой артикуляцией, что мне правда показалось: это здорово!
– Содержание у меня там, конечно, примитивное, об узбечке, которая долго держится за мусульманские ритуалы, но постепенно прозревает. Но ведь важно не только, что написано, а как, и тут уж я в своей стихии. Что-что, а вкус у меня есть. Вот ты послушай, – перешел он вдруг на «ты». – «Между тем жизнь в округе заметно менялась, и это было видно даже сквозь паранджу…»
Нельзя ориентироваться на детские вкусы
Он мне рассказывал это, провожая меня после занятий до моего обиталища, иногда чуть дальше – до Разгуляя. Во время одной прогулки я вспомнил, что надо позвонить в журнал «Пионер», где лежало мое длинное стихотворение о мальчике, мечтавшем попасть на Марс. Какое-то время спустя, когда была напечатана моя первая повесть, я практически все свои стихи выбросил. Выбросил безжалостно, а теперь некоторые рад бы восстановить, но увы. Это помню только частично:
Вдоль по улицам столичнымМимо зданий и витринВ настроении отличномторопился гражданин.Мчат по улице машиныЗим, Победа, ГАЗ и МАЗ.Что же нужно гражданину?Очень нужно гражданинуСрочно выехать на Марс.…Он на станцию приходит,Он к одной из касс подходит:«Я хотел спросить у вас,Как попасть…» – «Куда?» – «На Марс». —«Марс… так-так… Ответим мигом…Марс…» – пошарили по книгам…Выражают удивленье,Отвечают с сожаленьем:«Нет подобных городовВ расписании движеньяПассажирских поездов.Обратитесь в пароходство».В пароходстве с превосходствомГоворят: «Корабль – не поезд.Ходят наши кораблиНа экватор, и на полюс,И во все края Земли.Марс, возможно, на болоте,То есть там, где никогдаПарохода не найдете.Может, надо в самолетеДобираться вам туда».Гражданин собою горд,Он идет в аэропорт.Поле. Нет на нем пшеницы,Только травы и бетон,По бетону ходят птицыДо семидесяти тонн.А в сторонке от бетонаДом, высокое крыльцо.Там диспетчер с микрофоном —Очень важное лицо.Он слова в эфир роняет:«Тридцать первому на взлет!Вам посадку разрешаю,Вам посадку запрещаю,Сорок третий, подержите,В стратосфере самолет…»
Конца я не помню и потому помещаю это текст здесь, а не в собрании стихов.
В «Пионере» завотделом литературы Бенедикту Сарнову стихи понравились, он обещал их напечатать, но, когда очередной номер журнала вышел и я его купил, моей публикации там не оказалось.
Итак, мы шли из института, я решил позвонить в «Пионер» и спросить, что случилось. Остановились у телефона-автомата, Камил дал мне монетку. Я набрал номер. В этот момент какой-то человек подошел к будке и стал ждать своей очереди. Сарнов снял трубку. Я сказал ему: «Добрый день».
– Добрый, – ответил он. Уже тогда манера отвечать на приветствие одним прилагательным входила в моду. – Вы хотите узнать, почему мы не напечатали ваши стихи?
– Ну да, – сказал я. – Может, вы их перенесли в следующий номер?
– К сожалению, нет.
– Почему?
– Я сейчас соединю вас с главным редактором Натальей Владимировной Ильиной, и она вам все скажет. Минутку. Передаю трубку…
После этого было долгое молчание и какие-то шорохи. Человек, стоявший у будки, постучал в стекло монетой. В трубке зачирикал тоненький голос:
– Здравствуйте, очень рада вас слышать. Вы написали интересные стихи, мы их все в редакции читали, а потом я даже читала их своим внукам.
– И что говорят ваши внуки?
– А знаете, им понравилось. Даже очень.
– Значит, вы будете стихи печатать?
– Нет, нет, – охладила она меня, – печатать, конечно, не будем.
– Почему же «конечно»? Если вашим внукам понравилось…
Человек, стоявший у будки, постучал в стекло еще раз. Камил приблизился к нему, что-то сказал. Тот посмотрел на Камила удивленно, махнул рукой и быстро пошел прочь, оглядываясь и пожимая плечами. Это отвлекло меня от разговора, и я не разобрал последней фразы главной редакторши.
