На этом месте перо Моро остановилось, и он попросил Рапателя:
— Друг мой, продолжайте, я не могу больше.
И все-таки он нашел в себе силы, чтобы написать еще пару строк:
«Прости мои каракули. Я люблю тебя и обнимаю всем сердцем. Прошу Рапателя закончить…»
Это было все, что Моро смог написать самостоятельно.
Рапатель, подавляя в себе эмоции, продолжал письмо:
«Мадам,
Генерал разрешил мне продолжить на том же листе бумаги, на котором он написал несколько строк для вас. Вы не представляете, как я опечален и огорчен тем, что он вам сообщил. С первого мгновенья после ранения я не оставлял его ни на минуту и не покину до тех пор, пока он полностью не вылечится. Мы очень надеемся, что сможем его спасти. После первой перевязки его раны находятся в хорошем состоянии. Сейчас у него лишь слабая лихорадка вследствие большой потери крови. Но сейчас она уменьшилась. Простите мне описание этих подробностей, но они для меня не менее печальны, чем они покажутся и вам… Не волнуйтесь…
При первой же возможности я напишу вам снова. Сейчас врач меня уверяет, что если дела пойдут на поправку, то через пять недель генерал сможет передвигаться в инвалидной коляске.
Прощайте, мадам. Я очень несчастен.
Поцелуйте бедную Изабель.
Ваш преданный и покорный слуга,
Рапатель».
Около полуночи, в ночь с 31 августа на 1 сентября, состояние Моро ухудшилось. Началась икота, переходящая в рвоту. Рапатель, полагая, что генерал умирает, не отправил письмо, которое написал накануне.
Однако на следующий день тревожные симптомы исчезли, и Рапатель отправил письмо, добавив лишь следующий постскриптум: «1 сентября. Все идет хорошо. Он спокоен».
Но это спокойствие оказалось как относительным, так и временным.
— Я чувствую себя лучше, — говорил Моро, — но страдания мои выше человеческих. Ампутация — очень болезненная штука, а двойная — это уже слишком.
Затем его охватило нетерпение.
— Прошу вас, — сказал он хирургам, которые пришли делать перевязку, — отправьте меня в Прагу. Там мне будет лучше, чем здесь.
Ему ответили, что сейчас это невозможно, что он еще очень слаб, что артиллерия оставила воронки на дорогах, что путь до Праги не близкий…
— Можно ли меня перевезти туда по воде? — спросил он. — Река Лаба протекает не так далеко от Лауна. Я буду в лодке, как у себя в кровати.
Чтобы убедить их в том, что его идея выполнима, он попросил принести ему карту Богемии. Он начал ее изучать, как вдруг в городе начался какой-то переполох.
— Что происходит? — спросил Моро и попросил Рапателя и Шевенена пойти узнать, в чем дело. Это оказались громкие крики и улюлюкания жителей Лауна, освиставших пленного генерала Вандамма, которого везли в открытой коляске, а за ним шли пленные французы. Рапатель и Шевенен подошли поближе и услышали, как Вандамм, разговаривая с русскими офицерами, проклинал Бонапарта, который бросил его корпус на произвол судьбы, что привело к полной катастрофе в ущельях Богемии.
Когда Шевенен и Рапатель вернулись и рассказали о случившемся, Моро, зная жестокость Вандамма, заявил:
— Давно пора вывести его из игры. Теперь он больше не навредит никому.
Ближе к вечеру, когда состояние здоровья Моро вновь ухудшилось, адъютанты забеспокоились и сочли своим долгом открыть ему всю тяжесть его положения.
Моро спокойно отнесся к их предостережению и сказал:
— Мое сознание ясно, и я совершенно спокоен.
В течение всей ночи с 1 на 2 сентября мучения генерала продолжались. Это его беспокоило, и он постоянно заводил будильник на своих часах, отсчитывая долгие и мучительные моменты страданий.
Время от времени он что-то говорил, обращаясь то к Рапателю, то к Шевенену, то к полковнику Орлову. Все трое постоянно находились рядом с ним.
— Я знаю, что нахожусь в страшной опасности, и, если мне не суждено увидеть мою жену и мою дорогую дочь, передайте им, да и всем французам, которые будут вам говорить обо мне, что я хотел еще послужить своей родине… Я хотел избавить мою страну от ужасного ига, которое ее подавляло. Я считаю, и всегда считал, что для того чтобы одолеть Бонапарта — все средства хороши…
— Я посвятил на благо человечества те небольшие таланты, которыми обладал, но мое сердце всегда принадлежало Франции. Не плачьте, друзья мои. Так угодно судьбе. Надо покориться ей.
От фразы к фразе, от слова к слову голос его угасал.
Теперь он говорил почти шепотом.
На восходе нового дня, 2 сентября, он сделал знак Шевенену, чтобы тот подошел ближе, и продиктовал ему следующие слова, адресованные царю: «Государь, умираю с теми же чувствами уважения, восхищения и признательности, которые Ваше Величество оказывало мне с первого момента нашей встречи».
Затем, после паузы, как если бы он говорил с самим собой, Моро прошептал:
— Мне не в чем себя упрекнуть.
В 6.50 утра, держа руку Рапателя в своей руке, Моро отошел в мир иной.
* * *
Через некоторое время полковник Орлов отправил царю письмо с известием о смерти генерала Моро. Передав последние слова Моро, Орлов писал:
«В связи с печальным стечением обстоятельств, этот выдающийся человек, которого вы прежде не знали, решил посвятить Вашему Величеству свои последние дела, последние слова… и сражался за вас до последней капли крови…»
Во французской армии существовала легенда: будто бы когда Наполеон посмотрел в свою подзорную трубу на неприятельские позиции, то узнал Моро в свите Александра I, лично навел орудие и произвел выстрел, убив предателя.
«Какими же серьезными должны быть изменения в морали, порожденные империей, чтобы столь знаменательная жизнь нашла свой столь бесславный конец?» — вопрошал по этому поводу французский историк Анри Мартен.
Вот что рассказывал об этом сам Наполеон, находясь на о. Св. Елены:
«В битве при Дрездене я приказал атаковать войска союзников, находившиеся по обоим флангам моей армии. В ходе выполнения этой операции центр моей армии оставался на месте. На расстоянии примерно в 500 ярдов я заметил группу всадников, собравшихся вместе. Сделав вывод, что они пытаются проследить маневры моей армии, я принял решение нарушить их планы и вызвал артиллерийского капитана, командовавшего батареей из восемнадцати или двадцати пушек: “Немедленно обстреляйте эту группу людей; возможно, среди них есть несколько младших генералов”. Приказ был выполнен незамедлительно. Одно из пушечных ядер попало в Моро, оторвало ему обе ноги и пронзило насквозь лошадь. Я думаю, те, кто стояли рядом с ним, были убиты или ранены. Минутой раньше с ним беседовал Александр. Обе ноги Моро были ампутированы недалеко от места ранения. Одна из них, обутая в сапог, которую хирург бросил на землю, была принесена королю Саксонии крестьянином, рассказавшим, что какой-то высокопоставленный офицер был ранен пушечным ядром. Король, поняв, что имя раненого офицера может быть выяснено благодаря сапогу, послал сапог мне. Сапог осмотрели в моем штабе, но всё, что можно было установить, это то, что сапог не был английского или французского производства. На следующий день нам сообщили, что это была нога Моро.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
