Маласпина. Ему хотелось заглянуть в окна первого этажа, в которых горел свет. Соважоль знал, что рискует, хотя сторожевых псов еще не спустили с цепи: окна ярко освещали террасу, и спрятаться ему было негде. Если его обнаружат, то ему останется надеяться только на быстроту своих ног, чтобы успеть добежать до укрытия.
Стену инспектор преодолел без труда. Она была невысокой, меньше двух метров, но Соважоль был молод и подвижен от природы, поддерживал спортивную форму, занимаясь борьбой, а по воскресеньям, если был свободен от службы, отправлялся в лес Фонтенбло в клуб альпинистов. Добравшись до верха стены, он уцепился за ее край и спрыгнул на согнутые ноги. Соважоль приземлился между двумя кустами олеандров и остался стоять там, наблюдая.
Расстояние, отделявшее его от виллы, которую во Франции наверняка назвали бы замком, было небольшим. Кроме того, сад террасами был засажен кустарником и позволял без труда подобраться к широким ступеням с перилами, ведущим к дому. С этого места его задача усложнялась, так как свет, падающий из высоких стеклянных дверей, освещал и лестницу. Поэтому инспектор поостерегся выходить на нее. Чтобы как можно дольше оставаться незамеченным, он решил подойти к вилле с угла, где не было ни одного освещенного окна.
Добравшись до этого места, он немного передохнул, а потом, пригнувшись, он скользнул вдоль первых стеклянных дверей и увидел интерьеры двух роскошных гостиных, погруженных в полутьму: свет попадал в них из центральной комнаты. Это позволило инспектору отметить наличие концертного фортепьяно, на черной лакированной поверхности которого играли блики. Крышка была поднята, на пюпитре стояли ноты, на широком табурете лежал белый муслиновый шарф… Прижавшись всем телом к ставню, Соважоль сумел увидеть столовую, и ему пришлось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что увиденное ему не снится. За столом с драгоценной посудой и роскошным хрусталем ужинала женщина. Она сидела лицом к ночному саду и озеру, по которому скользил тонкий луч луны. Два лакея в красных с золотом ливреях стояли по обе стороны от нее, но инспектор лишь скользнул по ним взглядом, зачарованный женщиной, одновременно прекрасной и безобразной.
Она была одета в испанском стиле в длинное платье с многочисленными воланами, черное, как и мантилья, ниспадающая с черепахового гребня, украшенного бриллиантами, и кружевные митенки, закрывающие наполовину кисти рук. Другие бриллианты сверкали в ее ушах, на шее, на запястьях, на бледных пальцах, но вся эта роскошь, достойная королевы, меркла, когда взгляд останавливался на лице, увенчанном массой седых волос, скрывающих высокий лоб. Нос был сломан, вертикальный рубец безжалостно тянул губы к левому виску, из-за чего ей было трудно жевать. Цвет глаз, прикрытых тяжелыми веками, рассмотреть было невозможно…
Определенно по ее приказу лакеи избегали смотреть на нее. Они держались чуть позади, стоя лицом к саду, и повиновались знакам или словам, которые наблюдатель не различал…
Несмотря на опасность, которой он подвергался, Соважоль не мог отвести взгляд от женщины, которая, возможно, когда-то была красавицей – пустые догадки, впрочем, – пытаясь определить ее возраст.
Соважоль стоял и смотрел на нее, пока она не закончила трапезу. Он увидел, как она выпила бокал шампанского, вытерла губы и как будто отдала приказ. Сразу же появилась медсестра, прикрыла ее лицо мантильей, подала одновременно трость и свою руку. Один из лакеев отодвинул тяжелое кресло с высокой спинкой, украшенной гербом. Мелкими шагами женщины перешли в гостиную, где стояло фортепьяно, а лакей только что зажег красные свечи в хрустальных подсвечниках.
Вырванный из своего созерцания Соважоль тихонько прокрался к балюстраде, прыжком преодолел ее и поморщился, потому что подвернул ногу. Он нырнул в темноту сада, добрался до стены и оперся на нее на мгновение, чтобы перевести дух и успокоить сумасшедшее биение своего сердца… Поднялся восточный ветер, небо затянули облака, предвещавшие дождь. На вилле закрывали окна и ставни. Мужчина с собаками должен был появиться с минуты на минуту.
Соважоль перебрался через стену в обратном направлении – это далось ему чуть с большим трудом – и вернулся на виллу Адриана.
У крыльца стоял Уишбоун. Он курил трубку.
– Хорошо погуляли? – спросил техасец. – Да вы как будто хромаете?
– Это пройдет. Я неудачно приземлился, прыгая со стены! Но завтра мне будет лучше, – сказал молодой инспектор, усаживаясь на ступеньку и принимаясь растирать щиколотку.
– Почему вы пошли туда без меня?
– Слишком рискованно в такой час, вот-вот спустят собак. И как вы сейчас узнаете, это того не стоило.
– Ах, вот как?
– В самом деле! Несколько странно для нашего времени, даже неправильно, если хотите, но наш опереточный Борджиа поселил в этом доме не свою сестру. Возможно, свою мать или тетушку? Не имеет значения, потому что это пожилая седая женщина, которая, очевидно, принимает себя за королеву Испании.
Корнелиус сел с ним рядом, вычистил погасшую трубку, постучал ею о крыльцо и набил снова.
– Почему вы так говорите?
Соважоль описал ему увиденную сцену, которую он только что наблюдал: черные кружева, роскошные бриллианты, гребень в седых волосах, лакеи в ливреях цветов Испании.
– Вероятно, это старая аристократка, может быть, принцесса, которую прячут, потому что ее лицо изуродовано, и она немного не в себе. Если только она сама не предпочла жить здесь. Я искренне уверен в том, что мне нечего здесь больше делать, как и Дюрталю. Если бы нас не отозвали, я бы и сам об этом попросил. Не обижайтесь: я высоко ценю время, проведенное рядом с вами. Это было очень приятно, но я люблю свою работу!
– Вы думаете, что мы с профессором напрасно продолжаем разыгрывать эту комедию?
– Нет, так как не стоит забывать, что вилла Маласпина принадлежит этому Гандия-Катанеи. Если он вернется, вы сможете сразу об этом сообщить. Я оставил профессору один из наших номеров телефона на случай острой необходимости. Мы быстро вернемся обратно на самолете… И примите дружеский совет: не берите новую служанку!
– Если вы так говорите!
– Я в этом уверен. Профессору гораздо приятнее оставаться самим собой все то время, когда он не прогуливается по саду. Ясно, что ему начинает надоедать этот спектакль. Не так ли?
– А вы психолог…
– Стараемся… Что же касается ведения хозяйства, то Болеслава более чем достаточно. Он будет счастлив избавиться от меня!
Соважоль уехал, профессор и техасец сожалели о его отъезде. Из-за любезности инспектора и его неизменно хорошего настроения к нему невозможно было не привязаться. Болеслав, разумеется, к числу загрустивших не относился. Отсутствие служанки его тоже ничуть не печалило, и он с легкой душой орудовал пылесосом или, облачаясь в передник, возился на кухне. Кастрюли и поварешки были для него чем-то вроде трофеев!
Когда, спустя сорок
