Чарльз любил женщин. Это была не похоть, ему просто хотелось запечатлеть женскую фигуру и женские формы на холсте или увековечить их в мраморе, он с детства мечтал стать художником. Продавая ткани, плащи, шали и иные столь приятные женскому сердцу аксессуары, он мог с точностью определить, какая именно ткань или какой фасон подходят к цвету лица, волос или глаз каждой покупательницы и что наиболее выгодно подчеркивает ее внешние данные.
Красивому молодому продавцу в «Свон и Эдгар», разумеется, не было равных, он стал любимцем всех покупательниц. Его пытались и соблазнять, но те женщины, которым он рекомендовал выбрать то или иное украшение, вовсе не обязательно ему нравились. Просто он видел в женщинах образ, который мог бы запечатлеть взмахом кисти, и был достаточно умен и прямодушен, чтобы не обращать внимания на льстивые речи. Неприглядное поведение его отца навеки внушило ему отвращение к расхлябанности, черствости и любым проявлениям потакания собственным ненасытным страстям.
Как подмастерье, он не получал жалованья, поэтому не мог бывать в театрах, на концертах или даже в каком-нибудь дешевом пабе. Та ничтожная сумма, которую мать умудрялась высылать ему дважды в год, уходила на такие необходимые вещи, как мыло и починка обуви. Однако вся лондонская панорама была в его распоряжении, и он видел, как молодая королева ехала на коронацию, а также множество других великолепных королевских процессий и зрелищ. Чарльзу довелось видеть, как королева с принцем Альбертом выходят из Букингемского дворца, чтобы отправиться с официальным визитом в Париж. И, стоя в ликующей толпе, он ощутил укол зависти к сопровождавшей королевскую чету свите. Как же это здорово — увидеть Париж, центр моды, влияние которой распространяется на каждый кусок ткани, который проходит через его руки. И он ощутил смутную неудовлетворенность: он никогда не достигнет вершины избранной карьеры, если не наберется опыта в самом сердце французской моды.
В Лондоне Чарльз часто посещал галереи живописи и скульптуры, где за вход не взималась плата, так что он мог изучать произведения великих мастеров и делать собственные зарисовки, к которым надеялся обращаться в будущем. Он на всю жизнь запомнил одно из первых своих посещений, когда увидел знаменитый портрет королевы Елизаветы, чья золотисто-рыжая голова возвышалась над стоячими брыжами, высокими, широкими и изящными, как крылья бабочки, в огненного цвета мантии, испещренной узором из «глаз и ушей», символизировавшим ее всемогущество монарха. «Если я когда-нибудь стану богат, — молча пообещал Чарльз самому себе, — я это воспроизведу. Я сделаю эту ткань с "ушами и главами"». Теперь, когда он повзрослел, эта клятва была неразрывно связана с ощущением его предназначения.
Уорта оскорбляла пугающая суровость силуэта, в который была заключена каждая женщина, богатая или бедная. В своих шляпках, шалях, мантильях и куполообразных юбках они были неотличимы друг от друга, как пешки на шахматной доске. Он вовсе не грезил возвращением фижм, брыжей и разрезных рукавов, но ему бы хотелось, чтобы у портних нашлось хоть немного больше воображения. До середины прошлого века портными и корсетниками во Франции были исключительно мужчины, и хоть мадам Роза Бертен и изобрела для Марии Антуанетты эти великолепные платья на кринолинах, пора было выйти на сцену новому Леруа. Уорт пришел к заключению, что мода должна одновременно освобождать и украшать женщин, а не делать их своими пленницами. С этими и другими, пока окончательно не оформленными, идеями он возвращался из галереи на Пикадилли.
После окончания обучения он некоторое время работал у Льюиса и Элленби, торговцев шелком, там же, на Риджент-стрит. Из всех тканей он отдавал шелку наибольшее предпочтение и уже умел профессионально оценивать его качество и происхождение. Мистер Элленби заинтересовался младшим продавцом, обратив особое внимание на его способности и деловую хватку. Уорта ждало повышение, но мечта поехать в Париж не отпускала его ни на минуту, ни о чем другом он и думать не мог. Он отказался от места. Мистер Элленби, пожелав ему успехов, написал ему рекомендацию на французском языке, за что Уорт был ему весьма признателен. Он отправил матери письмо, в котором рассказал о своем решении, и попросил одолжить ему денег на дорогу.
Миссис Уорт удручало, что сын все бросает в Лондоне и уезжает в чужой город, зная всего несколько слов по-французски. Можно ли надеяться, что положение квалифицированного продавца, которого он добился в Англии, будет приемлемо в Париже? Но она никогда не чинила Чарльзу препятствий, не станет и теперь. Она снова обратилась за помощью к своему кузену. На этот раз она попросила денег. Своих у нее не было, сын не знал, какое мизерное жалованье платят ей за службу. Кузен все же неохотно раскошелился, при условии, что она вернет все до последнего фартинга. Миссис Уорт смогла отправить сыну требуемую сумму на проезд и еще немного, чтобы ему хватило на какое-то время, пока он не найдет себе работу.
Уорт, помахивая тростью, выбрался из закоулков на улицу Риволи, исполненный оптимизма. На противоположной стороне находился элегантный магазин Люклера, в витрине которого были выставлены шляпки, капоты и шали. Начать поиски работы можно и отсюда, это место ничуть не хуже остальных. Но сперва надо утолить голод. Через десять минут он уже впервые наслаждался буйабесом, который дымился перед ним в тарелке.
Когда Катрин вернулась домой и услышала, что комната сдана, ее обуял яростный гнев. Казалось, одна мысль о том, что порог комнаты, которая должна была стать их с Анри Берришоном брачным святилищем, перешагнул другой мужчина, вот-вот вызовет у нее нервный срыв. Луиза, бледная как полотно, сколько могла, выдерживала ее тираду.
— Мсье Уорт очень хороший человек, — твердо заявила она. — Он здесь в чужой стране, ему негде жить, а по-французски он говорит так плохо, что я даже не знаю, сможет ли он расспросить, как ему куда-то добраться. Я уверена, что он будет хорошим жильцом. Если б он был нашим соотечественником, то напоминал бы тебе о… другом человеке. — Луиза поняла, что взяла верный тон, потому что Катрин немного успокоилась и стала ее слушать. — И он заплатил за месяц вперед. — Она сунула руку в карман передника и, как приманку, протянула ей деньги.
Катрин посмотрела на них, затаив дыхание, потом отвела глаза, как будто еще сомневаясь, но в глубине души она понимала, что эти деньги появились как нельзя кстати. С работой был застой, потому что все летние заказы уже выполнены, а думать об осеннем гардеробе пока еще слишком рано.
Надомной работы, которую она приносила Луизе, еще не появилось, сегодня утром кое-кого из портних вычеркнули из рабочего списка, а завтра последуют другие. У нее был один шанс из ста остаться старшей швеей, ведь их слишком много. Отказываться от денег было бы безумием.
