— Потому что ничего другого не тронули.
— Точно! — Инспектор обернулась, сияя как начищенная пуговица, будто это было величайшее открытие. — В том-то и дело! А внизу вроде у вас коллекция ценной живописи?
— Пикассо, несколько работ Дэмьена Хёрста.
— Очень мило. И плазменный телевизор на стене. Такой, наверное, у вас не один?
— Почти во всех комнатах и в нашей ванной.
Инспектор Барри шумно присвистнула.
— А люстры? Настоящий хрусталь? — допытывалась она.
— Да, — рассмеялась Эмбер.
— Так я и думала. И, вероятно, драгоценности, миссис Бэнкс? Вижу, у вас прелестный камень на пальце. Как из киндер-сюрприза. Но ваш, конечно, настоящий.
— Герман очень добр ко мне.
— Почему же вор больше ничего не взял? Может быть, дело в этой комнате? — Она открыла ящик стола. — Вы позволите?..
— Да, пожалуйста. — Герман со стороны наблюдал, как она осматривает ящик за ящиком, в раздражении от стиля и бесполезности ее работы. — Можно одно предположение?
— Я вас слушаю. — Она остановилась.
— Мне кажется, мою жену выследили, когда она вышла из ювелирного магазина с часами и поехала домой. Это было только вчера.
— Так это недавний подарок? — Инспектор Барри повернулась к Эмбер.
— Да. Для удачи в работе. — Эмбер обхватила себя руками. — Я купила эти часы в Нью-Йорке, а гравировку заказала здесь.
Инспектор Барри переваривала информацию.
— И вчера же вы привезли их домой.
— Вечером, примерно в восемь. Но я не заметила, чтобы меня кто-то преследовал. Хотя я смотрела только на дорогу — я ведь привыкла водить по другой стороне. Извините, что не могу вам помочь. — И Эмбер бросила виноватый взгляд на Германа.
— Знаешь, если ты вспомнишь все места, где вчера побывала, то инспектор могла бы отсмотреть записи с камер наблюдения или поспрашивать, не видел ли кто чего, — предложил Герман.
Эмбер посмотрела на него, прищурившись, а инспектор Барри так и зашныряла глазами.
— Сейчас? Ты хочешь, чтобы я сейчас все перечислила?
— Да. А почему бы и нет?
— По-моему, в этом нет необходимости, мистер Бэнкс. Возможно, за миссис Бэнкс кто-то и ехал, как вы говорите, но сейчас это уже не докажешь, да и людей спрашивать бесполезно. А кстати, куда вы ездили, миссис Бэнкс?
— В Бат.
— В Бат, — повторила инспектор Барри с улыбкой. — Проводить подобные опросы в Бате возможно, конечно, но это все равно что искать иголку в стоге сена. Бат очень большой город, и я уверена, что миссис Бэнкс, как бы ни старалась, не вспомнит всех мест, где побывала вчера, поскольку наверняка была в первую очередь озабочена тем, как бы не заблудиться в незнакомом месте. Верно я говорю, миссис Бэнкс?
Эмбер с заметным облегчением кивнула:
— Мы с Германом долго не ложились спать. Его отец болен, и мы разговаривали по телефону с родственниками. Мы легли не раньше часу ночи. Я встала в шесть, мне не спалось.
— То есть вы полагаете, что кража была совершена между часом ночи и шестью часами утра?
Эмбер кивнула и посмотрела на Германа, который кивнул в ответ.
— Разумное предположение.
— А где находится ваша спальня?
— На втором этаже, прямо под кабинетом. Хотя… — Эмбер вопросительно взглянула на мужа: нужно ли упоминать подробности, но он не понял ее и никак не отреагировал. Тогда она неловко кашлянула и сказала, смущаясь: — Герман прошлой ночью спал в другой комнате, ее окно выходит на задний двор.
— Хорошо, мы примем это к сведению. — Инспектор Барри внимательно посмотрела на них. — Нам нужно проверить, не было ли вчера в округе других происшествий и нет ли связи между ними и пропажей часов. А вам я советую установить сигнализацию, чтобы предотвратить или по крайней мере затруднить проникновение в дом преступников. У Хэтти наверняка есть телефон надежной охранной компании: она часто к ним обращается. Если в вашем деле появится что-то новенькое, я дам вам знать. Идет?
Герман разочарованно пожал ее протянутую руку.
— Можно мне напоследок сходить у вас в туалет? Не удивлюсь, если врачи потом скажут, что ребенок пророс у меня в мочевой пузырь.
Эмбер усмехнулась.
— Ой, что я вижу! — воскликнула инспектор Барри, снова меняя тему. — А вы консерватор, мистер Бэнкс. Прямо не верится, что старый «Ундервуд» еще работает.
— Что, простите? — Герман взглянул, и волосы у него на затылке зашевелились.
Возле «Ундервуда» лежала тонкая стопка отпечатанных листов. Герман взял первый и стал читать.
ИСКУПИТЕЛЬ
Глава первая
Эдвин Грей ступил на топчак в лондонской тюрьме «Бедфорд» — начинался первый день трехмесячной каторги.
Ему дали десять лет заключения и поначалу бросили в одиночку, где он ежедневно должен был крутить барабан. Это была сокрушающая душу пытка, тяжкий труд, не приносящий удовлетворения. Он должен был произвести десять тысяч оборотов в день, вращая большой металлический стержень под скрежет гравия в барабане. На одном конце рычага имелся счетчик, на другом — зубчатая шестерня и лопасти, мелящие гравий. Тюремщики нарочно так закрепляли рычаг, чтобы Эдвину было как можно тяжелее работать. На счетчике должно было набежать две тысячи оборотов перед завтраком, три тысячи перед обедом, три тысячи перед ужином, и еще две тысячи раз он должен был повернуть барабан, чтобы заслужить разрешение на сон. Не то чтобы еда и постель стоили таких мучений, но, откажись он от работы, он просто не выжил бы. Ладони горели, сознание мутилось от голода, жажды и одиночества — компанию ему ненадолго составляли лишь грубые тюремщики, которые всякий раз изводили его насмешками, закрепляя рычаг. Когда Эдвин выполнил это бессмысленное и мучительное задание, ему назначили следующее.
И вот он стоял в маленькой камере, на топчаке, готовясь пережить еще три месяца истязаний. Из соседних камер порой доносились стоны и чье-то тяжелое дыхание, но общение между заключенными было запрещено, хотя со временем он все-таки научился переговариваться с соседями и узнавать новости из мира за тюремной стеной.
Теперь Эдвин должен был вращать другое колесо — большой деревянный цилиндр, обитый железом, со ступенями через каждые семь дюймов. Держась руками за поручни, он шагал по ступеням, вращая своим весом колесо. Сил хватало только на десять минут, затем он делал пятиминутный перерыв, чтобы поработать еще десять минут, и так не менее десяти часов в день в течение трех месяцев. Это было крайне изнурительно, он спотыкался, ноги разъезжались на ступенях, однако со временем он втянулся, нашел определенный ритм, позволявший выжить в таких невыносимых условиях. И пусть Эдвин был заперт в одиночной камере, грязный, полуголодный, с болью во всем теле, он ни разу не пожалел о поступке, что привел его в тюрьму: он убил любимую жену, которая предала его, изменив с другим.
