— Нам лучше вернуться в дом, — сказала Эби-гейл, нервно оглядываясь на Эдвина, чье появление явно тревожило ее сильнее, чем утрата рояля.
— А как же рояль? — спросила Маргарет, печально глядя большими голубыми глазами.
— Мы вернем его. Можете так и передать вашему суду! — Горничная решительно двинулась в дом, подталкивая впереди себя Маргарет.
Ни одна из них не сказала Эдвину ни слова. Он глубоко вздохнул, перешагнул порог — и при виде пустого холла едва не лишился дара речи.
— Что это? Где все наше имущество?
— Тс-с, — зашипела Эбигейл, подталкивая Маргарет подальше.
Эдвин, рассерженный подобным обращением, стал обходить комнаты на первом этаже. Высокие потолки, голые стены — ни картин, ни подсвечников, ни серебряных безделушек, ни позолоты. Мебель осталась лишь кое-где, да и то самая дешевая.
Эбигейл нашла Эдвина в гостиной. Сложив руки на груди, она смерила его неприязненным взглядом и заявила:
— В присутствии леди Маргарет лучше не задавать лишних вопросов.
Он внимательно взглянул на Эбигейл. Она поступила к ним на службу, когда была ненамного старше теперешней Маргарет, так что сейчас ей, наверно, лет двадцать пять. Красавицей ее не назовешь, но выглядит весьма женственно — такая мягкая и округлая. Вот только смотрит на него неприятным тяжелым взглядом.
— Она меня не узнала.
— Она считает, что вы умерли.
— Это возмутительно! Кто ей такое наплел?
— Ваша матушка.
— Зачем?
— А что, по-вашему, она должна была сказать, сэр?
Эдвин ушам своим не верил. Ему не нравился ее тон, ее взгляд, ее манеры. Он не для того сносил десять лет скотского обращения, чтобы ему дерзила служанка в его собственном доме. Однако возразить было нечего. По глупости он решил, что его дочь знает правду, принимает ее и после возвращения ему придется только осторожно объяснить свои мотивы, ведь виноват не он один, это его жена нарушила священную клятву перед Богом и законом, изменив мужу с самым подлым из людей, которого Эдвин убил бы в ту же ночь, не помешай ему случайный прохожий.
— Ваша дочь считает, что вы и… — Она судорожно сглотнула. — …Маргарет… погибли в результате трагической случайности. Якобы лошадь шарахнулась, ваш экипаж столкнулся с другим экипажем…
— Она считает, что я умер, — прошептал Эдвин, близкий к обмороку. — А я-то каждый день думал о ней, гадал, вспоминает ли она меня, а у нее и мысли не было! Ни единого раза… — Эдвин вытянул руку в поисках опоры, однако вокруг были лишь голые стены.
Эбигейл смягчилась:
— Но ваша матушка хотела как лучше.
— А что она собиралась сказать девочке, когда я вернусь? Что я восстал из мертвых?
— Никто не ожидал вашего возвращения. — Эбигейл потупила глаза. — Мы слышали о том, в каких условиях находятся заключенные в тюрьмах, и полагали, что выжить там равносильно чуду. И все же вы здесь. — Она взглянула на него с нерешительной улыбкой, отчего он и впрямь почувствовал себя восставшим из мертвых.
— Где отец? Почему ателье закрыто?
— Вам, вероятно, лучше пройти в малую гостиную.
— В малую гостиную? Да я только что оттуда — там пусто.
— Идемте со мной, сэр.
— Я и сам дорогу знаю, — нетерпеливо воскликнул Эдвин, но последовал за ней, так как ничего другого не оставалось. — Где отец?
Когда они вошли в гостиную, Эбигейл сказала, покосившись на кресла у камина:
— Ваш отец на Кенсал-Грин, — и повернулась уходить.
— Кенсал-Грин? — переспросил он. — А что это? Когда он вернется? Мы должны немедленно сообщить ему о том, что происходит.
— Я принесу вам чаю. — Она так поспешно захлопнула двойные двери, что едва не прищемила Эдвину нос.
Взбешенный, он хотел броситься следом, но услышал позади чей-то тихий смех и остановился. Незнакомый грудной смех, еле слышный за треском огня. Он резко обернулся: в комнате стояли лишь два кресла, которые, как ему показалось ранее, пустовали.
— Кенсал-Грин — это кладбище, и мистер Грин оттуда не вернется, — сообщил женский голос из кресла, стоявшего спинкой вперед.
Эдвин медленно приблизился и увидел старуху с седой, как у него самого, головой, одетую в траур. Колени ее окутывал плед. Он хотел было спросить, кто она такая, но она подняла пронзительно-голубые глаза, и он узнал ее.
— Матушка. — Он упал перед ней на колени, невзирая на жгучую боль в ногах, и поцеловал ее руку, чувствуя, как другой она поглаживает его по голове — первое утешение, что выпало ему за долгое время. Она невероятно изменилась. Пусть и он изменился, но у него хотя бы имелись на то причины, тогда как она жила, не ведая его тягот.
Эбигейл принесла на подносе чай в фарфоровых чашках, лепешки с джемом и взбитые сливки.
Все десять лет Эдвин мечтал о таком угощении, а сейчас вдруг лишился аппетита.
— Фарфор они не нашли, — усмехнулась его мать. — Я становлюсь мастерицей прятать вещи.
Она посмотрела на Эбигейл, будто ожидая ответа, но та лишь склонила голову, произнесла:
— Да, мэм, — ив неловкой тишине быстро вышла из комнаты.
— Мой сын вернулся, — размешивая сахар, произнесла старуха неожиданно хриплым голосом. — Побывал в аду и вернулся. — Она без тени сочувствия взглянула на него поверх чашки.
— Простите, матушка. Я говорил с капелланом, который навещал меня в заключении, и я буду ходить к нему постоянно, чтобы стать ближе к Богу и людям. Я искуплю свою вину перед вами и батюшкой. И перед Маргарет. Обещаю заслужить ваши прощение и любовь.
Эдвин ожидал, что это произведет впечатление, репетировал эти слова много раз, с каждым разом все больше и больше проникаясь их смыслом, но того, что произошло в действительности, он никак предугадать не мог.
Мать с досадой фыркнула, и на лице ее отразилось нескрываемое отвращение.
— Не вовремя ты собрался каяться, сынок. Мне нужен не святой, восставший из ада, а убийца.
— Что? —ужаснулся Эдвин. Она схватила его руки и злобно зашипела: — Я хочу, чтобы ты снова согрешил. Убей! Убей его! Пусть тебя снова отправят в ад, ибо только так я буду уверена, что дело сделано. И видит Бог, без этого не обойтись.
