Но она не пошла в ванную. Герман открыл глаза. Она вышла на площадку и закрыла за собой дверь. Подождав несколько минут, он вскочил с кровати и бросился следом. Когда он распахнул дверь, они оказались лицом к лицу и она в страхе вскрикнула.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Боже, Герман! — Она, тяжело дыша, прижала руку к груди. — Ты испугал меня.
— Куда ты собралась?
— Вниз, попить. — Ее глаза были полны страха.
— А что ты выглядывала наверху?
— Хотела убедиться, что там никого нет. Почему ты так на меня смотришь, Герман? Мне не нравится твой взгляд.
Медленно попятившись, он вернулся в постель, принял таблетку от головной боли и закрыл глаза, почувствовав наконец, как усталость вновь овладевает телом, но тут пронзительный крик Эмбер заставил его встрепенуться и вскочить. Герман схватил халат и бросился вниз, прыгая через ступени и рискуя свернуть себе шею.
— Герман! Иди сюда! Скорее!
Он вбежал в кухню на крик жены, но там ее уже не было. Услышав приглушенный стон из гостиной, он ринулся следом и нагнал ее в столовой. Она стонала и причитала, точно от боли, оглядываясь по сторонам.
— О боже, Герман!
— Да что случилось?
— Ты разве не видишь?
Он осмотрелся: все вроде бы как обычно.
— Люстры, Герман! Они забрали наши люстры!
Он поднял голову и только тогда заметил, что сверкающие люстры из хрусталя, которые висели на потолке в каждой комнате посреди лепных розеток, исчезли. Остались лишь голые провода, причем ни на полу, ни на мебели не было видно осыпавшейся штукатурки или пыли. Он прошел по всем комнатам вслед за Эмбер, невольно вскрикивая при каждом новом открытии.
— Как они могли это сделать, когда мы были дома, Герман? Я не понимаю. Как им это удалось? Их, должно быть, несколько человек, одному не справиться… Сначала часы, теперь это…
Он никогда не видел Эмбер, от природы не склонную к драматизму, такой бледной и дрожащей. «Значит, она не виновата», — подумал Герман, чувствуя, как волна облегчения смывает его тревогу.
Неожиданно пришедшая в голову мысль заставила его броситься вверх по лестнице в кабинет. Не обращая внимания на испуганные вопли зовущей его Эмбер, он толкнул дверь с надеждой, да, с надеждой, и с такой силой, что она с грохотом врезалась в полки, уставленные старинными пишущими машинками. Герман, задыхаясь и ощущая головокружение, ввалился в кабинет — и увидел на столе толстую стопку отпечатанных страниц. Тогда он рассмеялся.
— Какого черта?.. Что ты делаешь? — спросила появившаяся в дверях запыхавшаяся Эмбер.
— Да я… — Он сидел за столом и читал, забыв о времени.
— Нас ограбили, пока мы спали, а ты… ты читаешь свою рукопись?
Он хотел ответить, но лишь открыл и закрыл рот, не издав ни звука.
— Нужно вызвать полицию. — Эмбер шагнула к двери. — Позвонить этой беременной сыщице. Она знает, что делать.
— Нет! — Герман бросился за ней и удержал за руку на лестнице. В спешке он грубо рванул ее к себе, и она едва успела схватиться за перила, чтобы не упасть со ступеней.
— Герман! — вскрикнула Эмбер.
— Извини, — попросил он, крепко обнимая ее, — не надо вызывать полицию. Не сейчас.
— Почему?
— Потому что все в порядке. Я уверен, что все в порядке. Нам ничто не угрожает. Просто кто-то… не знаю кто, но он ведет со мной какую-то игру. И помогает, как мне кажется. Если мы вызовем полицию, то я не смогу дописать книгу, это совершенно точно. А написать роман я должен обязательно. Это просто игра. Когда все закончится, мы получим все пропавшее обратно.
Наутро явилась Хэтти с бригадой рабочих, вооруженных инструментами для установки сигнализации и камер видеонаблюдения. Пока они сверлили и стучали, Герман испытывал единственное желание — укрыться в кабинете и читать продолжение своего романа. Но рядом вертелась Хэтти, сыпала вопросами и вела себя по обыкновению чересчур свободно, потому он не мог позволить себе оставить их вдвоем с Эмбер, боясь, как бы жена не проговорилась о люстрах. Он не доверял ей и не верил, что она приняла его объяснение. Он и сам не до конца поверил себе, но с каждым часом его теория нравилась ему все больше и больше, и ему казалось, что другого объяснения и быть не может. Пусть не он печатал книгу, но это была его книга, его идеи и его герои, перенесенные на бумагу. Герман ощущал себя законным собственником этого текста и беспокоился лишь о том, как бы кто другой не прославился в качестве автора этой работы. Впрочем, он не думал, что это ему всерьез угрожает. Так он размышлял, сидя на диване рядом с Эмбер, а заодно обдумывал следующий сюжетный ход романа.
Конечно, Хэтти не могла не увидеть, что люстры исчезли. От внимания этой женщины не укрывалось ничто, не замечала она разве что огромную родинку, грозившую захватить всю ее верхнюю губу. Герман спокойно сообщил, что люстры он снял, чтобы они не пострадали во время монтажных работ.
— Да я вас уверяю, это очень аккуратные ребята. Я знаю их уже пятнадцать лет и, где бы ни работала, всегда приглашаю их ставить охранные системы. Они ни за что не повредили бы ваши люстры, им вообще нет нужды к ним приближаться.
— Все равно.
— Позвольте спросить, а как вам удалось в одиночку спустить люстры? И куда вы их отнесли? Мне чрезвычайно интересно.
Эмбер сидела, уставившись в одну точку и будто не слыша вопросов Хэтти. Это беспокоило Германа: он боялся, что она все испортит.
— Дорогая, почему бы тебе не угостить миссис Браун чаем?
— Спасибо, не стоит беспокоиться…
— А я бы выпил эспрессо, — перебил Герман. — Люстры я отнес в домик священника. Скажите, скоро ли они закончат? Понимаете, для работы мне нужны тишина и покой.
Хэтти была не дура и сразу догадалась, что вопрос следует считать закрытым.
— Они говорят, что закончат к вечеру, но я подозреваю, кое-что останется и на завтра.
Она оказалась права, к концу дня рабочие всего не успели, а когда явились на следующий день, то не увидели кричащих, на их вкус, картин, висевших раньше на стенах, но, конечно, промолчали.
— Готов поспорить, что он проиграл их в карты, — заметил один из них, когда они подкреплялись принесенными с собой сандвичами и кофе, хотя миссис Бэнкс все время пыталась их накормить. Они сидели в доме священника, отряхнув от пыли стулья и столы, которые стояли там без дела со времен закрытия музея.
— Да он миллионер, — сказал второй.
— Миллиардер, — поправил третий, откусывая сандвич с джемом и размышляя, когда же его молодая жена научится готовить что-то другое.
— Миллиардами ворочает его компания, а не он сам, — сказал четвертый, кусая сандвич с фаршированной индейкой, так что клюквенный соус стекал по подбородку — к черной зависти обладателя сандвича с джемом.
