братом нас за тридцать пять рублей выторговала.
— Хорошо проживет, так на сарафан-то и так подарим, — говорила матери хозяйка.
Потом она показала мне дело. Повела во хлев.
— Сено коровам сюда давай. До воды — зеленое, чтобы ладом поели, после воды — почерней норови. До дойки вымя коровам вымоешь, немножко помешкаешь, чтобы поели, тогда и дой. Под овцами вычистишь. Будешь в избе обряжать, про печку не забывай, чугуны сменяй, парево для коров да телят грей. Вот это тебе будет первое дело, а теперь пойдем — второе покажу.
Завела меня в кладовую, где муку сеют да рыба хранится, да мясо в ящиках сложено. Показала решета, сита:
— Редким решетом для хлеба будешь сеять — в одну квашню. А во второй квашне мы ситники печем к чаю. Так будешь сеять вот этим ситом. Осевки, отруби овцам в корм подкладывай, да не помногу. А что останется — на квас пойдет. Мясо варить отсюда бери — здесь свежее, здесь соленое, здесь птица лежит. А по середам да пятницам будешь рыбу варить — вон она тут.
Заходим в комнаты. Хозяйка опять учит:
— Утром наперво в кухне топи. Дрова брат занесет. Когда печка будет дотапливаться, головни перенеси в другую печку. У нас в другой-то кухне печка тоже русская. В самовары уголья горячего наложишь: один самовар нам, другой — себе с братом. До затопленья квашни замеси. Печку затопи, чугуны налей и во хлев иди. Во хлеве управишься, печка той порой истопится, уголье заморишь, разровняешь в печке, чтобы под нагрелся ровно, тогда и хлебы катай, наливники стряпай. Хлебы испечешь, чай отопьешь, а во второй печке шаньги пеки. С печками управишься — полы подметешь. А поломытье — в пятницу да в субботу.
Я хожу за хозяйкой — молчу. Нукну да дакну, а не говорю. Тут уж не до того, чтобы говорить, а поспевай — забирай в голову, чтобы помнить. Знаю, что если забудешь какую-либо мелочь, так напоют — попу на обедне столько не спеть. Привычна я была к работе, а тут голова кругом пошла.
Мать взяла половину платы задатком и ушла. А меня накормили и на работу нарядили. Принесла мне хозяйка рубаху, сарафан, чулки, валенки, кожаные ступни, платок, в хлев ходить — особую одежду, муку сеять особую.
— Одевайся, — говорит, — обувайся да за работу принимайся.
Мне работа в те годы была уже привычна, стала я подрастать да и силы подкапливать. Где не берет сила, сметкой стала брать, а где недостает сметки, так опять на силу надеешься. Скачу я весь день с рассвета до вечера. Не шагом ходила — впробег бегала. Кружишься, кружишься от шестка до хлева, а спать ляжешь, когда сумеешь справиться. Хозяева в десять часов отужинают, а ты еще столы убираешь, посуду моешь, сеешь, мясо наладишь, дрова в печки сложишь. Если к одиннадцати управишься, так считаешь, что еще рано. Да и хозяйка ворчит:
— Спать, — говорит, — торопится. Сломя голову летает — скорей до сна-то добирается.
И во сне-то я все время вижу, что будто дело делаю. В летнюю пору чудится мне, что я с косой да граблями бегаю. Размашусь косой — иной раз во сне так махнешь, что о койку руку повредишь и синяков наставишь. Приснится — то чугун кипит, то самовар побежал, — вздрогнешь, спокойно не улежишь.
Когда наработаешься, до койки доберешься — скорей пасть да пропасть. Тут уже не с постелью разбираться: под голову кулак, а под бока и так. И придет на ум: «Пятнадцать ли рублей стоит вся эта маета? Будешь ли ты богат с этой работы? Не богат будешь, а горбат».
И всего передумаешь и наплачешься.
Люди и прежде думать умели, да не смели. Чаще их думы знала только подушка — ночной свидетель неболтливый. Найдет на человека кручина, слез не удержать.
Слеза — не ручей, не слышно ее. А ведь тоже хотелось, чтобы люди слышали. В тот нерадостный час завернешь слезу в грустное слово, она и оживет. Растекутся по белу свету живые слезы и у других людей слезы добудут. Так плакала мать моей матери, так плакала моя родная мать. Выкликали они из лесов и тундр, из-за рек и морей свое незнакомое счастье, а оно не откликалось. Так и ушли наши матери в землю, не повидавши счастья в лицо…
Вот у нас и велось: под тяжелую работу составляют девчонки плачи. Выкроишь спокойное время, когда дело не мешает думать, вот дума в голове и забродит, как хмелинушка, и подбираешь слова одно к другому. Вспомянешь, как девки-то живут у отцов да матерей: ни заботы им, ни печали. А мне, бессчастной, как родилась, так и заразилась заботой да работой, горем да печалью. Вздумаешь — слезы сами катятся, а по слезам и слова плывут, как льдиночки по вешней воде:
Тяжелехонько я вздохнула,
Свою матерь я вспомянула.
Родила меня, горюшу, мама,
А не прибрала яму
Во сырой земле могилу.
Повалила бы да схоронила,
В матерь землю бы положила,
Свое бы она ухо приокутала
И меня бы, девушку, успокоила.
А то родила да отпустила
По чужим людям, по работам.
Кинула меня да бросила
Безродну да бесплеменну,
Бесприютну да беспризорну,
И шатаюсь я, бедна девушка,
Как бесприкольна будто лодка.
От того я берега отстала,
А к другому я не пристала,
Куда присунешься-приткнешься?
Все не свое мне да не мило,
Не любо мне да не родно.
И нигде ко мне жалости нету,
И ласкового слова не услышу.
Чужим людям не до жалости,
Добираются только до работы.
Работа-то растяжела,
До гроба ее не переробить,
До смерти ее не переделать.
Всхлипываешь, всхлипываешь да и заснешь. Никто не знает, что ты и плакала. Песню запою, так ту услышат, а плачу — никто не знает. И во сне-то мне снится, что наработалась я, свернулась комочком на постели и плачу, и причитаю.
Встанешь утром в три часа. Ночь еще, а у нас утром называется. Хозяева дрыхнут, а мне не время спать, пора вставать: неохота хозяйкину ругань слушать.
И так все время катится, и годы мои вперед подвигаются. Время убывает, а хорошего не прибывает. Хозяйке я вида недовольного не показывала, дело за делом вела. А у богатого глаза не малы: все
