Выхватила меня хозяйка за руку из хоровода и заорала:
— Долго ли еще будешь вертеться?
Ткнула меня в загорбок и в одном платье вышвырнула на улицу.
6
Зима кончилась, и веселья не стало. Ранней весной на луга еще не ходим, а едва пройдет Печора, едем рыбу ловить.
Поехала я на путину со своим отчимом и двумя братишками. Отчим от себя работал, а мы ходили от хозяев: я — от Никифора Саввича, брат Алеша от кулачки Лизаветы Степановны, а брат Костя — от кулака Александра Никифоровича Сумарокова.
В Печорской губе, где мы ловили, в самом низу, у устья, вся Малая Печора в шарах да островках. Шарами у нас заливы называются. Когда приходим мы туда сразу после льдов, то на устьях шаров еще застаем лед и ловим на своей стороне печорской. Иногда едем по вискам — протокам — до озер и там ловим.
Когда берег от льда очистится, едем на другую сторону Печорской губы, чтобы заледную рыбу не упустить.
А как настоящее тепло придет, берега обровняются, озера протают, вода в них устоится, рыба наберется, — тут тоже надо знать, с какого ветра да с какой воды рыба идет, чтобы поехать вовремя, а то и с пустой донницей, не насыпав рыбы, воротимся.
Загубные озера у нас считают заколдованными, особенно озеро Мензикуй. На вольных берегах скачем да пляшем, да песни поем, а тут боялись. Старики, когда заезжают, предупреждают нас:
— Молчите, лишнего ничего не болтайте, не смейтесь. Потерпите, когда ловить будем, — не ешьте, а то и невода не добудем.
На этих озерках иногда стоит тихая погода — волос не шевельнется. А вдруг хватит ветер, по озеру валы заходят, вода черная сделается. Берега невеселые, все угрюмо. И жутко тебе от этой перемены. Молчим да скорее едем прочь от этого озера. Выедем в протоку, там к берегу пристанем, тогда только свободно вздохнем, заговорим, засмеемся и начнем чайники греть.
По дороге от нас на Пустозерск есть другое озеро, Бесово прозывается. Говорили про него, что в нем дьявол живет, Когда-то будто бы один мужик спускался в это озерко. Посмотрел, а там дьявол с товарищами в карты играют. Мужик и сказал:
— Пойду у дьявола дом выиграю.
Нырнул в озерко, а через недолгое время бревна по озерцу поплыли. Несколько раз так за бревнами к дьяволу спускался, а потом нырнул да больше и не вышел.
А то еще недалеко от Оксина за Печорой на тундре есть Ларьино озеро, тоже заколдованным считалось. Рыбаки перед тем как ловить Ларьиной бабке, которая там будто бы жила, опускали гостинцы: пряники, сушку, конфеты и даже шкальчики водки. Чем лучше угостить Ларьину бабку, тем больше выловишь.
Когда ехали с вешнего лова домой, мы остановились в Куранском шару на ночлег. Здесь тоже нам велели остерегаться. Про Куранский шар старики говорили, что будто однажды здесь к рыбакам приходил леший и гнал их: «Уходите, — говорит, — вы на дороге встали. Здесь наша свадьба поедет».
С тех пор все рыбаки переезжали ночевать на другой берег, хотя место там хуже было.
А нынче мужики смеются над прежними страхами.
Летом работы еще того больше. Приходилось по неделе с ног бахилы не снимать. Каждый день идешь за семь верст на пожню. Идешь — дремлешь, нет-нет да и споткнешься. Придешь на пожню, машешь-машешь горбушей, точишь косу. К вечеру торопишься домой. Обедать только дорогой приходилось. Кислую шаньгу прожуешь на ходу, да тем и пообедала. Тогда ведь не как сейчас, на колхозном поле, — ни обеда, ни чая работнику на пожне не грели. Домой приходишь, а хозяйка на крыльце встречает, сует в руки туесок.
— Беги ты скорей, девка, ушли ведь уже плавальщики-то.
Это значит — надо бежать за три версты с мужиками семгу плавать, ужин им нести. А ходьба-то нелюдская, песчаная. Вот и прибежишь — еле дух переводишь, будто тебя кто-то гнал. А тебя и тут выговором встречают:
— Тебя уж давно дожидаемся — сидим. За тобой дело.
Когда ехали семгу плавать, женок и девок к поплави близко не пускали. А перешагнуть нам поплавь и вовсе строго-настрого запрещали, велели кругом обходить. Обижалась я:
— Кем они меня считают? Поганой, што ли?
Прежде чем зайти в лодку, мы в котле разжигали костер из корней, прибитых волной, и трижды обходили вместе с котлом вокруг поплави, прокапчивали ее. Потом все по очереди перешагивали через костер и шли в лодку.
Сядешь в весло — не перышко в руки берешь. Поплавь вымечут, — пока лодка плывет по быстери, перестанем грести, весла выдернешь, голову к ним приклонишь да какую-то минуту и дремлешь, пока не крикнут:
— Надо браться, ребята!
Снова гребешь. Выберешься к берегу, лодку на другое место ловли бечевой надо тащить. А потом — снова в весло. Раза четыре так за ночь прогуляешься.
Солнце уже подымается. Снова по песку три версты идешь, едва ноги передвигаешь, когда домой возвращаешься. Утро — самое тяжелое время. Солнцем пригреет, ходьбой разморит — как пьяная. Домой приходишь часа в четыре утра, а хозяйка уже встречает:
— Ну-ка, девка, беги скорей напой телят да выпусти, да хлев вычисти.
И напоишь, и выпустишь, и вычистишь, сунешь голову в двери — хозяйка уж корзину с ужином направила:
— Поскорее, поскорее на пожню!
Опять побредешь за семь верст. И так вкруговую ходишь все леточко красное.
В воскресенье утром идешь с поплави. В церкви к заутрени благовестят. Можно бы отдохнуть до вечерней ловли, днем-то не надо в луга идти. Да только знаю, что дома много не отдохнешь, хозяйка дело найдет. А по воскресеньям бабы и девки ездят на тундру за ягодами. Вот и я с ними тянусь.
Захожу в дом, прошу у хозяйки:
— Дай скорее посуду, за морошкой поедем.
А хозяйка рада-радешенька — ушки пляшут. В ягодный год не один десяток пудов навозишь ей ягод. Надергаешь в тундре ведро морошки или черной ягоды — и к берегу. Домой рановато ехать, так разожжем костер, балуемся, с сопок катаемся, пляшем под песни. Только всей и отрады за лето было. В то время сон далеко отлетит.
Поедем обратно — затянем заунывную песню:
Молодость ты, молодость, премладая молодость,
Уж чем я тебя, молодость, при старости вспомяну,
При старости вспомяну, при младости вздохну?
Вспомяну я молодость тоскою-кручиною,
Тоскою-кручиною, печалью великою…
Едем — вода тиха, берега зелены, тундра высока, пески желты да широки.
