исчезну. Двадцать лет не покидал улицы, где живу. Теперь, всё изменится. Я не хочу больше видеть этот город; не хочу знать о нём ничего. И вы тоже забудьте о нём – те, кто уже называет себя последними из римлян. Наша империя мертва; но мы – остаёмся жить в ней. Сегодня я исчезну. Я ничего и никогда не знал так ясно и так точно. Я направлюсь на север – в страну варваров, к руинам своего дома. Не ищите меня, римляне, будь вы моими детьми или отцами. Свои последние дни потратьте лучше на то, чтобы найти себя здесь»
Мне пришлось прочитать это письмо шесть раз, чтобы каждое слово приобрело для меня третий смысл – самый верный. Я успел выучить его наизусть и, как видишь, помню его до сих пор почти слово в слово. Оно – универсально для любого народа, оказавшегося в кризисе, из которого вынырнуть у него уже не получится. Разве что, просто вырезать несколько слов про римлян и вставить фразы про умирающий народ.
Универсальный призыв исчезнуть. Чтобы тебя не нашли. Никто. Нигде. Никогда.
Я испытал те же чувства, что недавно пронеслись в голове у Флавия Тиберия, после прочтения этого текста выбежавшего из комнаты. Не понял я только одного: куда это он направился, оставив меня здесь одного, наедине с письмом? Теперь, мне нужно его найти. Ведь я нужен ему. Он мне об этом не сказал – но меня и не нужно просить. Достаточно просто намекнуть; и я сделаю это.
Я прожил с Римом всю его историю: от начала – до самого конца. И я, как никто другой, понимал, что сказано в этих строчках, где слова указывают не на смысл текста, а показывают читателю путь, по которому следует пройти в поисках истины, которую нельзя передать словами, но к которой нужно стремиться в каждой букве. То же самое с нами проделывают все великие шедевры литературы. Я много времени провёл в римской библиотеке и прочёл их немало. Могу только представить и ужаснуться, до чего подобные тексты могут довести неподготовленного читателя, которым и был Флавий Тиберий.
Поэтому, я выбежал на улицу и бросился его искать, пробиваясь сквозь толпу, оставляя за собой лишь горячий след из людского недоумения – ведь в Риме уже давно почти никто так не торопится.
Я нашел его в доме, принадлежавшем когда-то Аппию Примулу.
Этот старик расхаживал взад-вперёд по комнате, бросая рассеянные взгляды на богатую мебель вокруг.
– Я бы предпочёл, чтобы меня оставили в покое, – нервно бросил он в мою сторону.
– Если Флавий Тиберий действительно захотел бы, чтобы его оставили одного – целому римскому легиону не удалось бы так просто пробраться к нему, – улыбнулся я, – что действительно случилось с тобой, друг мой?
Он подошел ко мне и доверчиво заглянул прямо мне в глаза:
– Ты прочёл письмо? – спросил он.
Я утвердительно кивнул.
– Мой сын – был прав; римляне действительно стали животными.
Мне показалось, что я ослышался.
– Я не помню, чтобы он говорил о чём-то таком.
– Он всегда знал это. И прекрасно понимал, в какую сторону всё катится. Как я мог всё это время быть таким дураком?! Истина лежала прямо у меня перед носом, но я упорно не замечал её. Мы – стали не лучше тех, с кем так упорно сражаемся. А может, даже и хуже.
– О чём ты говоришь?
Нет, я и правда не мог понять.
– Здесь, в этом доме, двадцать лет жил мой сын, почти не выглядывая за дверь; и лишь изредка соседи видели его в саду. И каждый день, как ты можешь догадаться, он смотрел в окно. Посмотри и ты туда.
Я подошел к широкой щели в стене с распахнутыми ставнями, через которую в комнату проникал солнечный свет. Приблизившись к нему, я смог в полной мере рассмотреть пейзаж по ту сторону узкого и тесного мира затворника: дома, их крыши; и между ними кусочек площади с памятником императору Константину. На ней собралась толпа под сто человек. Почти все они носили длинные и густые бороды – такова была мода в то время, на всё варварское.
– И что же там происходит?! – спросил он.
Голоса становились всё громче и все они злыми. Толпа вот-вот должна была взорваться яркими вспышками гнева; и я уже знал, чем всё должно было кончиться. Флавий Тиберий всё повторял:
– Что ты там видишь?! Ну же!
– Я вижу римлян. Много людей не площади.
– Смотри внимательно, друг мой: вот в это превращаемся все мы.
Вскоре, их стало ещё больше; они заполонили всю площадь, взяв статую в кольцо. Они окружили памятник своего великого императора. Затем, стали забрасывать ему на плечи крюки и канаты; встали в колонны и стали со всей силы тянуть их на себя. Император стоял на ногах крепко – десятерым не смогли бы справиться с этой задачей. Но больше сотни – перед такой силой мрамору было не устоять. И тогда памятник упал вниз головой, рассыпавшись на несколько огромных кусков. И это всё, что осталось от последнего из великих императоров Рима. Не хотел ли Флавий Тиберий сказать мне этим, что нас ждёт та же участь?!
– Приглядись повнимательнее, – сказал он, – среди них не только праздные зеваки; там есть ещё и легионеры.
– Не знаю, как ты видишь их – я совсем не могу разглядеть лиц отсюда.
– Уж поверь мне. Без участия солдат уже давно ничего не обходится в этом городе. Легионеры там есть. Именно они решают, кому быть императором, а кому лучше превратиться в руину. Солдаты – такие же разбойники и убийцы, как и все остальные. Когда я был молод, римский народ ещё мог поставить одну ногу на свою могучую армию, а вторую на мудрого правителя – и стоять на них крепко, как на двух столбах. Но эти времена давно прошли. Мы превратились в дикое племя, поселившееся на руинах своих прошлых побед, но не будущего. При всём своём положении здесь, я никому этого не говорил, но в Риме я чувствую себя как в клетке.
Он подошел ко мне, но больше ничего не сказал. Мы долго стояли молча у окна с распахнутыми настежь ставнями и смотрели, как заскучавшая толпа быстро расходится по домам. И площадь вновь становится пустой, но не такой как раньше.
– Я не хочу умирать здесь, – сказал он и посмотрел на меня, – я ошибался в своём сыне. Мы с тобой знакомы много лет и хорошо знаем друг друга…
Он
