Но после некоторого молчания Кизаки продолжала спокойным голосом:
— Твое письмо открывает мне ужасную тайну; и если то, что ты подозреваешь — правда, спокойствие государства может быть сильно поколеблено.
— Поэтому-то, божественная сестра солнца, я и дерзнул просить твоего всемогущего заступничества, — сказал принц с невольной дрожью в голосе. — Если ты снизойдешь на мою просьбу, если исполнится то, о чем я прошу, большие несчастья будут предупреждены.
— Ты знаешь, Ивакура, божественный микадо благосклонен к Гиэясу. Захочет ли он поверить этому преступлению, в котором ты обвиняешь его любимца? Да и ты сам захочешь ли подтвердить всенародно это, пока тайное обвинение?
— Я подтвержу это в глаза самому Гиэясу, — твердо сказал Нагато. — Он виновник ужасного заговора, который чуть было не стоил жизни моему молодому государю.
— Подобное подтверждение подвергнет твою жизнь опасности. Подумал ли ты об этом?
— Что моя жизнь! — сказал принц. — К тому же одной моей преданности Фидэ-Йори достаточно, чтобы навлечь на меня ненависть правителя. Меня чуть не убили люди, посланные им несколько дней тому назад, когда я ехал из Киото.
— Как, принц! Возможно ли это? — вскричала Кизаки.
— Я говорю об этом неважном случае, — продолжал Нагато, — только чтобы показать тебе, что преступление свойственно этому человеку и что он хочет отделаться от тех, кто мешает его честолюбивым замыслам.
— Но как же ты спасся от убийц? — спросила царица, которая, казалось, принимала живое участие в этом происшествии.
— Хорошо отточенное лезвие моей сабли и твердость руки спасли мою жизнь. Но возможно ли, чтобы ты останавливала свою божественную мысль на таком пустом случае?
— А много было убийц? — продолжала она с любопытством.
— Десять, может быть, двенадцать; нескольких я убил, потом погнал свою лошадь и вскоре очутился на достаточном расстоянии от них.
— Как! — сказала задумчиво Кизаки. — Этот человек, которому доверяет мой божественный супруг, так вероломен и жесток! Я разделяю твои опасения, Ивакура, и меня охватывает печальное предчувствие; но смогу ли я убедить микадо, что твои предположения небезосновательны? По крайней мере, я попытаюсь, ради блага моего народа и спасения государства. Иди, принц, и будь сегодня на вечернем приеме; я переговорю с владыкой вселенной.
Принц распростерся на полу, затем поднялся и с опущенной головой удалился, пятясь задом. Он дошел до атласного занавеса. Еще раз он невольно взглянул на государыню, которая провожала его взором. Но завеса упала, и очаровательное видение скрылось.
Пажи отвели Ивакуру в один из дворцов, предназначенных для владетельных принцев, пребывающих в Киото. Радуясь, что остался один, он растянулся на подушках и, еще очень взволнованный, погрузился в сладкую думу.
«Ах! — бормотал он. — Какая странная радость охватывает меня! Я опьянел. Может быть, потому, что я подышал воздухом, который окружал ее? Ах, ужасное безумие, безнадежное желание, которое доставляет мне такое сладкое страдание, насколько ты теперь усилишься после этого неожиданного свидания! Я бежал из Осаки без памяти, подобно водолазу, которому не хватает воздуха, чтобы созерцать дворцы, скрывающие ее от взоров, или чтобы увидеть издали, как она стоит, облокотившись на перила, или проходит в кругу своих женщин по аллее сада; и тогда я уносил с собой запас счастья. Но теперь я вдыхал ее аромат, ее голос ласкал мой слух, я слышал свое имя из ее уст. Сумею ли удовольствоваться тем, что раньше наполняло мою жизнь? Я пропал, моя жизнь разбита этой невозможной любовью, и, тем не менее, я счастлив.
Сейчас я еще раз увижу ее, но в стеснительной обстановке политической аудиенции, но буду в состоянии вволю налюбоваться красотой. Хватит ли у меня силы скрыть мое волнение и мою преступную любовь? Да, божественная царица, только перед тобой склоняется моя гордая душа, и мечта моя возносится к тебе, как туман к солнцу. Богиня, я обожаю тебя с ужасом и почтением; но, увы! Я люблю тебя также с безумной нежностью, как будто бы ты была просто женщина!»
Небесные всадники
Наступила ночь. Приятная свежесть сменила дневной зной, и цветы в клумбах благоухали, омытые росой.
Галереи перед залами дворца, предназначенные для вечерних развлечений, были освещены и полны гостей, которые с наслаждением вдыхали вечерний воздух.
Принц Нагато вошел по почетной лестнице, по обеим сторонам которой стояла живая изгородь из красивых пажей; каждый из них держал в руках по золоченому стержню, на конце которого мерцал круглый фонарь.
Принц медленно пробирался через толпу по галереям. Кланяясь при встрече с придворными вельможами и приветствуя любезными фразами равных себе принцев, он дошел до тронной залы. Она блестела огнями тысячи фонариков и ламп. Веселый шум наполнял ее так же, как и соседние помещения, видневшиеся через широко раздвинутые перегородки.
Статс-дамы шептались между собой, и голоса их смешивались с легким шелестом платьев, когда они расправляли их широкие складки. Принцессы сидели группами, по правую и левую сторону трона. Каждая группа располагалась по порядку старшинства и имела свой особый цвет.
Женщины одной группы были в светло-голубых одеждах, расшитых серебром, другие — в зеленых, лиловых и палевых.
Посреди эстрады, устланной мягкими коврами, сияла Кизаки, средь волн атласа, газа и серебряной парчи, из которых состояли ее пышные красные и белые платья, усеянные драгоценными камнями. Три отвесные пластинки, которые возвышались над венцом, украшавшим ее голову, казались тремя золотыми лучами.
Несколько принцесс поднялись по ступенькам трона и, опустившись на колени на самой высокой, весело разговаривали с государыней. Последняя несколько раз принималась смеяться, чем возмущала одного старого, молчаливого принца, верного хранителя правил этикета. Но царица была так молода — ей было всего двадцать лет — что ей охотно прощали временное забвение тяжести венца. И ее смех вызывал кругом веселье, как утренние лучи солнца — пение птиц.
— Хвала верховным богам! — сказала вполголоса одна принцесса своим подругам. — Наконец-то исчезла озабоченность, которая печалила нашу царицу: сегодня она веселей, чем когда-либо.
— В каком она хорошем расположении духа! — сказала другая. — Вот и Фаткура снова вошла в ее милость. Она входит по ступенькам трона. Кизаки позвала ее.
Действительно, Фаткура стояла на последней ступеньке царской эстрады, но мрачное выражение ее лица, сосредоточенность ее блуждающего взгляда составляли резкую противоположность с радостным, светлым выражением лиц всех окружающих. Она поблагодарила Кизаки за возвращенные милости таким заунывным и расстроенным голосом, что молодая царица вздрогнула и подняла глаза на свою прежнюю любимицу.
