передо мной стоят пусть и с замутнёнными умами, но выученные русские бойцы. Разве же у России на всех её огромных границах избыток воинов? Или нам не нужно продолжать освоение Сибири и Дальнего Востока? Туда бы я этих смутьянов и заслал, мелкими партиями в разные места — для перевоспитания. Или на Аляску. Ах, да! Она же еще не открыта!
— Эй, самозванный полковник! — послышался издевательский мужской голос. — Возрадуйся, что я снизошёл до тебя и говорю с тобой. Я — боярин Хованский! С чего сховался-то от меня?
— Я сховался? А не ты ли, Хованский, привык ховаться? — отвечал я, показывая тем временем Прошке на большой нарезной мушкет.
Тот самый, которым я уже пользовался и прицельность стрельбы из которого оценил. Убить Хованского… а ведь это бы во многом решило проблемы.
— Я уды твои гагренные подрежу, пёсий сын! — взъярился Хованский.
— А ты не лайся! В чём слово своё даёшь, коли мы под твою руку пойдём? — резко сменил я тон разговора.
На меня с удивлением уставились все те, чьи взгляды я мог рассмотреть. Уверен, что и другие стрельцы, как и боевые холопы Юрия Ивановича Ромодановского, после таких моих слов оказались в замешательстве.
— Время! Время выгадываю нам! — прошипел я товарищам, понимая, что они меня сейчас своими руками заставят замолчать.
Лица союзников разгладились, и они уже стали с ухмылками и с азартом вслушиваться в то, что там обещает Хованский. А этот Тараруй пел соловьём:
— Подле меня останешься. И людишек твоих привечать стану паче иных. Мудрые стрельцы нам зело потребны. Серебра насыплю, не сомневайся…
Мне даже показалось, что если бы я сейчас спросил Хованского, не предложит ли он мне на часок свою жену, так Иван Андреевич и на это пошёл бы. Нет, не отдать жену мне во временное пользование, а лишь пообещать. Только бы я сдался.
Ясно было, для чего мне нужна была эта беседа с одним из главных зачинщиков бунта. Нельзя было допустить ещё одного залпа стрельцов по нам. А теперь, когда уже пушки готовы к выстрелам и все ждут только моей отмашки, чтобы лишь на миг приоткрыть наши щиты…
— Пали! — приказал я.
— Бах-ба-ах! — оглушительно прогремели орудия.
Я успел открыть рот пошире, закрыть глаза и, насколько только возможно, уши. Но это не так чтобы помогло. Стреляли мы хоть и в самом конце улицы, а всё ж между стенами, так что звук отразился и рикошетом ударил по бойцам. Были и те, что, схватившись за голову, упали. Но если кто и получил контузию, то вряд ли тяжёлой степени. А в Кремле подлечим: чем-нибудь опоим да спать уложим.
Ближняя картечь вырвалась в сторону бунтовщиков. Первый ряд приготовившихся к стрельбе мятежных стрельцов выкосило — попадало как бы не больше половины бунтавщиков. Досталось и тем, кто был за их спинами. Железные шарики прошивали человеческую плоть, устремляясь к другой жертве. Расстояние было невелико, а заряд у пушек немалый, так что такой снаряд мог прошить сразу два тела и остановиться только внутри третьего бунтовщика. И третьему тоже было бы несладко.
— Первая линия, стройся! — выкрикнул я, первым выходя с узкого участка дороги на площадь.
Наверное, эффектно получалось. Грозный я, вышел из облака дыма наперевес с огромным ружьем. Голливуд, чтобы он сгорел до тла, какой-то, да и только.
У меня в руках был тот самый мушкет. И в этот момент я даже и не думал, какие для меня лично могут быть последствия при выстреле. Стрелять с такого оружия, держа его в руках, может, и возможно при определённой сноровке и недюжинной силе, но это был всего только второй мой выстрел.
Вот он. Точно — это Хованский. Иных конных я не наблюдал. А этот богатый, сразу видно. И конь… Такой должен стоить, как обмундирование трех десятков стрельцов.
Один из зачинщиков бунта спрятался за спинами своих стрельцов, и его не задела картечь. Или же Провидение оставляет этого гуся для моей пули? Вот и проверим.
— Бах! — как мог прицелившись, я выжал спусковой крючок.
Карамультук так лягнул мне в плечо, что я не удержался на ногах и плюхнулся на пятую точку. Мы с мушкетом оказались разделены: он улетел в одну сторону, я — в другую.
В дыму от сожжённого пороха не сразу удалось рассмотреть, что же из моей вылазки вышло.
— Твою же мать! — выругался я, когда понял, что попал не во всадника, а в его коня.
И теперь Хованский, необычайно ловко для немалого своего возраста, спрыгнул и удалялся прочь, обгоняя некоторых бегущих стрельцов. Жахнуть из пушки — это ведь не только получить непосредственный поражающий эффект. Это ещё и психология.
— Пали! — командовал сотник Собакин.
Всё правильно. Если стрельцы уже выстроились, нужно отягощать для бунтовщиков последствия.
— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы моих стрельцов.
Тут уже и Глебов подоспел. Он, впереди вырывавшихся на волю конных стрельцов, сжимал шпагу и нёсся за убегающими мятежниками. Стремянные кололи бунтовщиков, сбивали их с ног, топтали конями.
— Всем на выход! — прокричал я, давая ход колонне.
Теперь стремянные погонят стрельцов, расчищая для нас площадь. Дальше ещё одна довольно узкая дорога — и уже Красная площадь.
Пушки, конечно, перегородили путь и телегам, и людям которых мы спасли в усадьбах, и самим моим стрельцам. Понадобилось некоторое время, чтобы подвести коней и хотя бы наскоро закрепить пушки.
И понадобилось ещё минут пятнадцать, пока вернулись со своей охоты стремянные стрельцы, чтобы, наконец, организованно двинуться в сторону Красной площади.
— Стрелы зажжённые — пускай! — скомандовал я, когда мы уже протиснулись на узкой дороге.
Это был сигнал. Теперь со стен Кремля должно стрелять всё, что способно к выстрелу. Остатки стремянных и моих стрельцов должны были пойти на вылазку у Боровицких ворот. С двух сторон бить бунтовщиков станем.
— Бах-бах-бах! — менее чем в версте раздались выстрелы.
Значит, всё правильно, значит, не подвели! И теперь, сколько бы мятежных стрельцов ни находилось у ворот, мы должны их одолеть и рассеять.
На руку нам играло и то, что другие бунтовщики, которым удалось спастись от скоротечного боя рядом с усадьбами, будут теперь сеять панику. То, что мы уже используем артиллерию в условиях городского боя, уничтожит почти всякую надежду на спасение у бунтовщиков.
— Первая линия, готовься! Вторая линия, готовься! — командовал я, когда мы собирались
