выйти на просторы у восточной части Кремля.
Тут противник не мог держать большое скопление своих сил. У Боровицких ворот с двух сторон были высажены достаточно густые палисады, и пространство здесь было не столь и широко.
Безусловно, если бы использовался рассыпной строй, а противник был вооружён если не автоматами, то хоть бы пистолетами, палисад с его деревьями и кустами превратился бы как раз в отличную позицию. Но бунтовщики никогда не видели такого способа противостоять противнику.
Приказав стрельцам выйти из узкого дефиле, я даже не стал дожидаться, когда все бойцы изготовятся к стрельбе.
— Пали! — скомандовал я.
И лишь половина стрельцов выжала спусковые крючки. Другая половина просто-напросто растерялась, не успела сообразить. Но и они достаточно быстро взяли себя в руки и уже вразнобой разряжали свои мушкеты.
Возможно, и нужно было дождаться, когда линия изготовится к бою. Но я упирал даже не столько на необходимость поразить живую силу противника, сколько на психологический эффект.
Вылетели конные стрельцы. Причём как со стороны ворот, так и глебовские. Стремянные расчищали для нас пространство, не увлекаясь, как и было договорено, боем.
А вереницы повозок всё шли и шли. И вот уже первая скрылась за вратами.
Казалось, всё идёт относительно гладко, хотя я видел, что были потери среди аерных нам стремянных. Выстрелы звучали не так часто, но и бунтовщики отстреливались. Вот только проблемы выходили с пушками — грозной артиллерии пока не было видно. Явно Алексей Дробатый отставал.
И тут два варианта развития: или усилить охрану пушек и иметь дополнительные потери, так как бунтовщиков всё равно много, и напасть на отстающих они могут; или же нарочно испортить пушки, чтобы они не достались врагу, и всем устремиться под защиту кремлевских стен.
Нет, пушки нам нужны!
— Дядька Никанор, бери свою сотню и отправляйся на помощь боевым холопам! — скомандовал я.
Десятник, которого я всё-таки поставил на сотню, посмотрел на меня печальными глазами, но пошёл выполнять приказ. Мне даже показалось, будто бы он со мной прощался.
— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы со стороны бунтовщиков.
Сразу с десяток стремянных вместе со своими конями завалились на брусчатку Красной площади. Бунтовщики стреляли издали, потому и залп у них вышел не особо слаженный, и ряд пуль пошёл в молоко. Но теперь-то конные должны достать тех, кто в них стрелял.
— Сотня, стройся в линию! — командовал я, разворачивая стрельцов в нужную сторону, пока по фронту к обидчикам стременных.
Удивительно, но не все стрельцы знали право-лево. Не говоря уже о том, что я велел им построиться по фронту на запад.
И тут я увидел: когда пушки уже были в метрах двухстах от ворот, к ним устремились два отряда бунтовщиков. Сотни три, не меньше.
Почему-то перед глазами стоял тот прощальный взгляд Никанора, словно он угадал такой поворот. Нет, с этим дядькой я прощаться не хочу! Он мне поддержка, да и мудрый. И отец он мой крёстный.
Не дам погибнуть, не допущу!
— За мной! — прокричал я, направляясь на усиление к пушкам.
В правой руке шпага, в левой — пистолет. Я бежал, опережая свою сотню.
Стрельцы, что шли наперерез пушкам, даже не пробовали выстраиваться для стрельбы. Злые бородатые мужики с огромными топорами наперевес. Бердыши выглядели устрашающе.
— Бах! — стреляю я в толпу бунтовщиков.
— Бах-бах-бах! — разряжают свои пистолеты боевые холопы князя Ромодановского.
— Вперёд, братцы! — кричит дядька Никанор и с саблей над головой устремляется вперёд, на мятежных стрельцов.
Меня же будто бы не замечают. Так что я подбегаю к первому бунтовщику и колю его шпагой в голову. Лезвие встречает небольшое сопротивление, а после клинок входит, будто в пустоту. Резко выдёргиваю шпагу и тут же колю другого противника, уже в грудь.
— Вжух! — летит прямо мне в голову бердыш.
Лезвие грозного оружия отражает луч солнца и чуть было не ослепляет. С трудом я успеваю сделать шаг назад.
— Вжух! — этот же стрелец делает новую попытку достать меня.
Он работает бердышом, словно оглоблей. И, как ни странно, выходит весьма эффективно. У меня не получается у нему подступиться.
По-моему, уже в третий раз мимо меня пролетает бердыш. И вот тут уж мощного и умелого стрельца чуть повело в сторону следом за своим тяжёлым оружием.
— И-ух! — на выдохе я колю его в грудь.
Не успеваю вынуть шпагу — она остаётся в теле умирающего бунтовщика. Но тут догоняет моя сотня и с ходу врубается в сечу.
Бунтовщиков оттеснили на метров пять, и теперь я смог извлечь из тела убитого стрельца свой клинок. Тут же вижу в его недвижной руке пистолет. Проверяю — заряжен.
Цель найти несложно: красные кафтаны выделяются на фоне пёстрого соцветия мятежников, и их я обхожу. Уже прицеливаюсь в одного… взгляд выцепил вражеского бойца, что подкрадывается к рубящемуся в самой гуще дядьке Никанору.
— Бах! — стреляю.
Тот, замахнувшись уже своим бердышом и почти пустив его в ход, падает. А я вновь врубаюсь в бой, подмечаю увлекающегося врага и прокалываю его со спины.
И тут сражение заканчивается. То ли мы одолели отряд бунтовщиков, то ли они испугались приближающейся чуть ли не полутысячи стремянных. Но теперь бунтовщики бегут.
Они концентрировались, у них появились командиры, которые выстраивали в линии своих стрельцов, но никто больше на нас не наступал. И мы не стремились уничтожить остальных бунтовщиков.
Да, и вправду мы не можем уничтожить всех бунтовщиков, которые стоят на Красной площади. Они же не могут одолеть нас.
Но важно то, что после этих боёв мы становимся сильнее, а вот враг теряет боевой дух. И листовки пораскиданы везде, где только можно. Стратегически — это победа.
Не настало ли время для переговоров? Теперь можно вести речь с позиции силы. А это совсем другой разговор.
От автора:
Поехал к друзьям на дачу, и очнулся на полу в полутёмной комнате. Люди вокруг величеством называют. Ну, здравствуй, император Александр, будем знакомы.
https://author.today/reader/343966/3156370
Глава 5
Москва. Кремль.
13 мая 1682 год.
Удивительное всё-таки отношение в это время к военной службе и в целом к обстоятельствам, связанным с войной. Хоть бы кого-нибудь особо волновал вопрос о том, сколько было потеряно людей в последней операции! Признаться, я ожидал уже какой-то отповеди от бояр или, что для меня было бы даже более неприятным, от самих стрельцов.
Но
