что я быстро и правильно сориентировался. Меня же, скорее всего, собирались сейчас прилюдно отчитывать за то, что я под стенами Кремля устраиваю почти что полноценное сражение. Или еще за что-нибудь.
А тут я такой… мол, благослови, патриарх. Вот и получается, что если он сейчас меня благословит, то уже согласен с моими действиями. А если откажется это делать, то откроет даже и для себя опасный путь к разбирательствам, кто прав, а кто виноват. Я же прошу благословения на защиту царя. Ну как же не дать его?
— На защиту царя благословлю. А на пролитие крови христианской не будет тебе благословения! — после некоторой паузы сказал патриарх Иоаким.
И он, значит, не дурак выкручиваться-то. Ну так быть дураком и пробиться в патриархи невозможно.
— Владыко, отец, кто против государя умышляет, кто родичей моих извести вознамерился, достойны ли жить? — пока другие собравшиеся с превеликим интересом наблюдали за мной и патриархом, Пётр Алексеевич проявил любознательность.
— Разобраться во всём надо, государь. А не стрелять в сердца христианские! — сказал патриарх.
— Разберёмся! — сказал Пётр Алексеевич.
Меня даже удивило то, что царь имеет столько возможностей при Матвееве и патриархе говорить. Казалось, что он под тяжёлым боярским триумвиратом. И я видел в этом только одно: бояре, выходит, сами выставили Петра вперёд в общении с патриархом. Они словно прикрываются юностью Петра — мало ли, мол, что мальчишка скажет, зелен. А у того как будто бы и авторитетов никаких нет. Дали малолетнему царю волю, чтобы самим не перегрызть друг друга?
— Мы тебя позвали, полковник, дабы спросить, — насладившись недоумённой реакцией патриарха, начал говорить Матвеев. — Отчего мы не даём отпор бунтовщикам? Отчего даже и пушки их бьют по стенам Кремля?
Вот это вопрос! Нужно бы ответить, что не по чину мне принимать решения о генеральном сражении. Значит, из меня тут хотят сделать козла отпущения.
Ведь этот вопрос — ловушка. Если сейчас скажу, что решение о сражении должны принимать бояре или царь, то уроню свою значимость. Но и никакого сражения теперь я не хочу.
— Мы показали бунтовщикам, что в Кремле есть сила. Лишней же крови я не желаю, — ответил я.
— А кто ты таков, дабы что-то желать? — выкрикнул князь Долгоруков.
Да, тут присутствовал и он, и трое из Нарышкиных. Наверное, под напором патриарха все, кто только мог, собрались. Не вышло полностью изолировать их. И это не так уж и хорошо. Могут под ногами путаться.
— Вы спрашиваете меня — я отвечаю. Покорен воле государя, — сказал я, акцентируя внимание на последней фразе.
А чья же воля здесь важна, какая фигура меня спасёт, когда я пекусь о людях и о стране? Исключительно царя.
— Тогда не усадьбы боярские обчищать потребно, а государя вывести из Кремля, — поспешил высказаться старик Кирилл Полиектович Нарышкин.
— Коли будет на то высочайшая воля, так и царя вывезу. Но пока государь наш в Кремле и в своих хоромах, так и правда на нашей стороне. И скажу ещё, что опасно покидать Кремль нынче, — отвечал я.
— Я не поеду никуда! — выкрикнул Пётр Алексеевич, краснея. — Бой! Бой дадим! Желаю баталию!
— Время нам нужно, — уже теряя терпение, сказал я. — Оно за нас, время. Еще три-четыре дня, и все. Бунт пойдет на спад и сам. А нет… То многие одумаются, меньше войско будет у бунтовщиков.
Что же получается — меня вызвали для того, чтобы отчитывать? Вместо того, чтобы наградить? А ведь сколько уже было локальных столкновений, из которых мой отряд выходил победителем!
— Что предложишь ты, полковник? Токмо ждать? — спросил Матвеев и еще подбросил проблем. — В Кремле снеди не так и много. Не озаботились ране. Седмица, другая, голодать стрельцы почнут.
«А вы, значит голодать не собираетесь вместе со всеми!» — подумал я, глядя на сытые морды.
Есть захотелось… Жуть как. А на столе пирожки лежали, маленькие такие, румяные… Но отвечать нужно.
— Все едино пока нужно силы копить! Будь и так, что стена в Кремле обрушится — бунтовщикам всё равно приступом не взять крепость. Подмётные письма по Москве я рассеял. Сомнения в умы заронил. Нынче не кровь литься должна, а показан быть бунтовщикам путь к умиротворению, — решительно сказал я.
Был даже готов к тому, что меня сейчас ещё в чём-нибудь обвинят, попробуют пристыдить. Понятно, что я всем присутствующим ещё очень нужен, но во всех этих распрях дело такое — мало ли какая мысль придёт в голову боярам. Да и рассчитывать на здравый рассудок Петра Алексеевича пока что тоже не приходилось. Он ещё по юности своей слишком подвержен влиянию.
— Тебе, али ж найди кого иного, надлежит отправиться в Измайлово. Туда уже начинают прибывать иноземные полки, служилые по прибору с иных городов, посошные. Когда войска будет десять тысяч, привезти их сюда потребность есть, — сказал Матвеев.
— В голове того войска стану я! — горделиво, чуть ли не ударив себя в грудь, заявил Долгоруков.
Пока он этого не сказал, то я сам был готов отправиться в Измайлово. Однако сейчас пошлют туда кого-то другого. Думаю, что Никита Данилович Глебов вполне справится с этой задачей.
— Поди-ко, к лекарю сходи, а то сказывали, что в седле сидишь, как медведь на кобыле. Все за бок держишь, — повернулся ко мне с мнимой заботой и усмехнулся Языков.
Да, быстро слухи распространяются. И правильно я, выходит, сделал, что корчился от боли. Но было ещё одно дело, которое необходимо решить прежде, чем думать об отдыхе.
— Князь, боярин Григорий Григорьевич, — обратился я к Ромодановскому. — Сородича твоего привёл поражённого. Не серчай на меня! Это он со своими людьми добро твоё сберегал в усадьбе. Он замириться желал. Нынче лежит пораненый. Того и гляди, что приставится.
Сказав это и не дождавшись ответа Ромодановского, который и без того находился в раздумьях, я действительно отправился спать. Оказалось, что я настолько устал, что не мог уже даже толком соображать. Даже не озаботился тем, чтобы занять какую-нибудь удобную комнату для себя. Да, в царских хоромах этого не сделаешь, но тут хватало пристроек, в том числе и где проживали слуги.
И нет, я не хотел идти туда, где слуги. Была особая палата, которая служила своего рода гостиницей. Тут могли останавливаться бояре или служивые люди, прибывавшие в
