и Терлейн почувствовал запах горелого дерева. На белой двери остался бурый след от огня. Мантлинг ткнул свечой вперед и схватил Шортера за шиворот.
– Не подметали, да? Посмотри! Видишь? Чисто до самой двери. – Оттолкнув дворецкого, он тяжело прошел вперед, потом сунул свечу Шортеру и взял отвертку. – Шурупы не проблема – мигом выкручу. – Он наклонился, замер и, повернув голову, посмотрел на остальных снизу вверх. Тяжелое, будто сонное лицо предстало в жутковатом виде. – Знаете, а ведь здесь и впрямь умирали.
Терлейн оглянулся на Г. М. После первого поворота отвертки тишину нарушал только скрип. Все пять свечей горели ровно и ярко, хотя в затхлом помещении должны были бы притухнуть. Но воздух действительно казался относительно свежим. Оглянувшись на прометенную к двери в столовую кривую дорожку, Терлейн вспомнил про крюк в потолке. Мантлинг упоминал о нем, когда говорил о клетке для попугая. Он представил бьющуюся о прутья птицу и ее хриплый крик: «Так это ты!»
Что-то упало на пол под ноги Терлейну, и Мантлинг выругался.
– Шуруп сломался! Я-то и подумал, что уж больно легко он вышел. Надеюсь, сломался в косяке. Иначе…
– Знаешь, сынок, – спокойно сказал Г. М., – я бы на твоем месте не беспокоился из-за этих шурупов. Держу пари, они здесь только для виду. Попробуй ключ и посмотрим, откроется она или нет. Если замок смазан…
– Точно, он смазан, – проворчал сэр Джордж. – И смазка еще не высохла. Я вот манжету испачкал. Видите? Давайте ключ!
Мантлинг возился с дверью, как пьяный. Ключ наконец повернулся с легким скрипом, и она распахнулась, будто сама по себе. Они подняли свечи уже за порогом, и пламя заиграло на позолоте мебели, высветило тяжелые гардины…
В следующий момент Терлейн поймал себя на том, что всматривается в полумрак, и свеча дрожит в его руке.
Карта смерти
Свечи на обеденном столе растеклись лужицами воска, и скатерть обрела помятый вид после многочисленных перемен предложенных блюд, когда Мантлинг, сидевший во главе стола, поднялся со стула.
– Перейдем к делу? – сказал он. – Шортер! Чтобы не задерживаться – подайте кофе сюда. И карты. Не забудьте – новую колоду.
В воцарившейся за столом тишине, казалось, еще можно было услышать эхо мгновение назад закончившегося разговора. Даже Равель, рассказывавший забавный анекдот, осекся на полуслове. Терлейн обвел взглядом собравшихся. Сам он сидел справа от Мантлинга. Напротив, слева от Мантлинга, расположился Г. М. Его соседом был мистер Ральф Бендер, молчаливый и явно чувствующий себя неуютно. После супа он так ничего и не съел и даже вина выпил лишь самую малость. Его молчание, однако, осталось почти незамеченным на фоне шумных излияний соседа, Мартена Лонгваля Равеля. Не то чтобы он позволил себе лишнее, но то ли выпитое так сильно на него подействовало, то ли по какой-то иной причине его лицо, которому по своей природе было свойственно несколько нетрезвое выражение, раскраснелось и словно налилось жаром. Сидевший следующим и терпеливо слушающий анекдоты Равеля сэр Джордж Анструзер то и дело поглядывал на Терлейна и Г. М. На другом конце стола, напротив Мантлинга, сидела Изабель Бриксгем. Ее соседом слева оказался Гай. Далее, между ним и Терлейном, расположился мистер Роберт Карстерс.
Карстерс Терлейну понравился. По описанию Мантлинга, тот был мужчиной примерно его же возраста, может быть чуть старше. Но на самом деле Карстерс оказался худощавым молодым человеком с румяным лицом, жесткими щетинистыми усами и мягкими манерами. В качестве хобби он выбирал те виды спорта, которые давали возможность показательно свернуть себе шею. Представленный в качестве образца Молчаливого Англичанина-Спортсмена, он определенно был бы воспринят как сюрприз. В первые пятнадцать минут он не только изложил бо́льшую часть своей жизни, но и проиллюстрировал каждое приключение убедительной актерской игрой и богатой жестикуляцией. Используя все, что было на столе, он выстроил гоночную трассу и с фырканьем и рычанием, имитируя мотор, провел по ней свой автомобиль, представленный в данном случае солонкой. Рассказывая об охотничьей экспедиции, Карстерс с хищной ухмылкой всматривался в прицел воображаемой винтовки и шумно выдыхал, когда пуля попадала в цель. При этом, что показалось Терлейну даже несколько странным, он вовсе не был выдумщиком, сочинителем небылиц.
Как признался Карстерс, он сам погубил свою карьеру. После Итона и Сандхерста он, по настоянию отца, подался в авиацию, но там ему вежливо предложили подать в отставку после череды преждевременных снижений при заходе на посадку, особенно в последнем полете, когда он, стремясь показать себя с хорошей стороны, врезался в офицерскую столовую на бомбардировщике стоимостью шесть тысяч фунтов, отделавшись растяжением лодыжки.
Карстерс также сообщил Терлейну (под большим секретом) о своих пылких чувствах к Джудит, сестре Мантлинга. Он сказал, что даже признался ей в любви, но ее интересуют лишь те мужчины, которые Добились в Жизни Положения. Описав это как полное фиаско, Карстерс горько усмехнулся. О докторе Юджине Арнольде он сказал, что никогда не видел белого человека, который выглядел бы таким старым в свои тридцать шесть, и карикатурно спародировал некоторые особенности мимики последнего. И наконец, он предъявил собственную теорию, объясняющую загадку Вдовьей комнаты. Все дело в газах или пауках.
– Попомните мое слово, – заявил он после третьего коктейля, когда Терлейн встретил его в гостиной, – это либо газы, либо пауки. Как всегда. Вы сидите в кресле или лежите в постели, и тепло вашего тела высвобождает смертоносный газ. Я знаю. Поверьте мне, сэр, если я вытащу ту самую карту, то открою окно, высуну голову наружу и так простою большую часть времени. Или же, – тут мистер Карстерс взволнованно постучал пальцем по ладони, – это ядовитые пауки, какие-нибудь тарантулы размером с кулак, которые прячутся в сундуке. В один прекрасный момент вы, ничего не подозревая, открываете сундук и – уф! – поминай как звали. Как оно? Помню, читал об этом где-то.
Терлейн мягко напомнил, что паук должен быть весьма почтенного возраста, если ему удалось прожить сто двадцать пять лет на голодной диете. Карстерс ответил, что читал где-то, будто пауки живут даже дольше, будучи замурованными в каменной кладке, но присоединившийся к дискуссии Равель указал, что речь, должно быть, идет о жабах.
– Срок паучьей жизни, старина, – тоном вещателя провозгласил он, причем его английский уже не звучал так четко и правильно, как вначале, – сравнительно короток. – Он поморщился. – Но я… я надеюсь, что это не пауки. Фу! Если я увижу хоть одного такого, дам деру, что и чертям не угнаться. Уж можете мне поверить.
В ходе этой горячей дискуссии у Терлейна все не шла из головы картина, представшая перед ними, когда дверь легко отворилась. И после
