мы посидим здесь и подождем. Ха! Дверь во Вдовью комнату придется закрыть, чтобы все было по правилам и вы точно находились там один. А вот двойные двери мы оставим открытыми, и сами будем неподалеку. Часы есть? Хорошо. Каждые пятнадцать минут мы будем окликать вас, а вы будете отзываться. Сейчас три минуты одиннадцатого. Ваш пост закончится в три минуты первого. Так! Исполним все, как подобает. Терлейн, берите его за одну руку, я возьму за другую…
Бендер резко повернулся, и на его лице проступил нездоровый румянец.
– В этом нет необходимости, вы же не провожаете меня на виселицу.
Тем не менее избежать неприятной параллели не удалось – процессия двигалась медленно и напряженно, будто никто не хотел принимать в ней участия. Теперь, с включенным в обеденном зале верхним светом, проход был освещен лучше. Они прошли к Вдовьей комнате, и Терлейн снова увидел большую квадратную комнату с остатками темных с золотом обоев на стенах. Люстра светилась голубовато-желтым светом. Единственное окно – высокое, во французском стиле – располагалось на противоположной от двери стене. Снаружи окно защищали ржавые стальные ставни с узкими горизонтальными щелями – для вентиляции. Ставни были закреплены болтами, заржавевшими настолько, что все попытки вывернуть их, предпринятые ранее вечером, ни к чему не привели. Какие-то панели в старом окне, должно быть, разбились, потому что в комнате ощущался легкий сквозняк.
Бендер с любопытством огляделся, остановив взгляд на массивной, выполненной в форме позолоченного лебедя кровати с розовыми занавесями, собранными справа от окна. Увидев свое отражение в зеркале с золотой оправой, он повернулся и посмотрел на остальных. Но каждый раз взгляд его возвращался к полированному столу атласного дерева диаметром в добрых десять футов с расставленными вокруг него стульям.
Всем было не по себе еще и потому, что из обеденного зала доносились громкие голоса Карстерса и Равеля, выкрикивающих шутливые предупреждения и тут же смеющихся над ними. Особенно неудачным вышло упоминание о пауках, от которого Терлейн поежился.
– Полагаю, растапливать камин не нужно? – хмуро спросил Мантлинг. – Хорошо. Хотите что-нибудь еще? Э… сигареты? Бутылку виски? Может быть, что-то почитать?
– Спасибо, ничего. – Бендер обтянул пиджак и принялся поправлять манжеты. – Я не курю, а для выпивки настроение неподходящее. Я… я, пожалуй, попишу.
С видом несколько дерзким он выдвинул стул атласного дерева и сел. Мантлинг посмотрел на него с сомнением, пожал плечами и, кивнув остальным, шагнул к выходу. Они вышли, оставив Бендера за столом, посреди былой роскоши; тишину нарушало лишь тихое шипение газа и шуршание крыс за обшивкой. Дверь закрылась.
– Мне это не нравится, – проворчал вдруг Г. М. – Мне это не нравится. – Он постоял, сердито оглядываясь, и тяжелыми шагами направился по переходу к столовой.
В столовой к этому времени остались только Карстерс и Равель. Шортер поставил на стол еще несколько графинов, и два шутника чокались через стол стаканами после каждого тоста, один отвратительнее другого.
– Гай и тетя Изабель? – повторил Карстерс, откидываясь на спинку стула. – Ушли, мой мальчик. Я не смог убедить их остаться. Изабель расстроилась, а Гай… С ним никогда не поймешь, о чем он думает.
Ровно в тот момент, когда Мантлинг положил на стол свои часы, другие часы, в холле, пробили четверть. Все уселись за стол, настороженно поглядывая в сторону двойной двери. Им снова и снова приносили свежий кофе, и каждый раз он остывал прежде, чем Терлейн успевал его попробовать.
Никогда еще два часа не тянулись для него так долго. Началось все бодро. Словно нарочно, чтобы исключить из обсуждения главную тему, Мантлинг и Карстерс ударились в общие воспоминания, охватившие три континента и включившие оружие всех калибров. Карстерс слегка перебрал и немного шумел, демонстрируя иногда удивительное остроумие. Терлейн и сэр Джордж негромко разговаривали, тогда как Равель потчевал обоих анекдотами. И только Г. М. был молчалив и мрачен. Рассеянно ероша клочки волос по обе стороны лысины, он то ворчал что-то под нос, то посасывал трубку. Когда Равель в какой-то момент попытался поднять тему Вдовьей комнаты, он впервые заговорил вслух.
– Нет! Пока еще рано. Не сейчас. Дайте мне подумать и не сбивайте меня с толку. Жду, когда истекут эти два часа. Я хотел бы услышать всю эту историю от Гая. Что за проклятие, черт возьми? При чем здесь стулья, эти безобидные стулья? Мне нужно это знать, но я не могу уйти отсюда. – Он задумчиво посмотрел на Мантлинга. – Вы ведь не хотите рассказать нам об этом?
– Совершенно верно, – кивнул Мантлинг, взглянув на него, и тут же вернулся к сцене, воссоздаваемой им с помощью столовых принадлежностей. – Теперь, мой мальчик, смотри сюда. Вот здесь Замбези! Все это вокруг – высокая трава и – подожди – колючий кустарник; никакие загонщики не пройдут. Вот круг, это они. Идут, колотят по щитам… Здесь – пастбище.
Часы пробили полчаса. Мантлинг остановился и, немного помедлив, повернулся в сторону комнаты в конце прохода и окликнул Бендера.
Тот отозвался; не сказать, что бодро, но все же. Первый приступ страха прошел…
Дальше пошло легче. Страх убывал. Часы снова отбили четверть, а затем и час; тягучие звуки казались все громче, по мере того как снаружи замирала вечерняя суета Лондона. Белый туман затягивал окна в притихшем, приглушенном мире. Иногда оттуда доносились гудки такси, катившегося вдоль тротуара. Часы пробили четверть первого; окурков в пепельницах становилось все больше, и после каждого оклика из Вдовьей комнаты доносился успокаивающий ответ.
Страх растворился, и разговоры сами собой сошли на нет. Объятый сизой дымкой, Мантлинг с ухмылкой откинулся на спинку стула. В половине двенадцатого, получив ставший уже привычным невнятный ответ, означавший, что все в порядке, Равель с разочарованным видом поднялся и, сказав, что ему нужно сделать какие-то записи и подготовить телеграмму, пообещал вернуться в полночь. Его недавняя бурлящая веселость как будто выдохлась. Без четверти двенадцать Мантлинг встрепенулся, прогудел свой обычный запрос и, дождавшись ответа, налил себе последнюю.
– А ведь продержался, – фыркнул Карстерс, и его худощавое лицо просветлело. – Ей-богу, продержался! Вот вам и постная физиономия! Злой дух побежден, благоразумие торжествует. Осталось пятнадцать минут. Если гоблины не утащили его к этому времени, то уже не утащат.
Сэр Джордж глубоко вздохнул.
– Я рад, – заметил он. – Даже больше, чем готов признать. И уже чувствую себя немного дураком. Было у меня плохое предчувствие, как и у нашего молчаливого друга. Мне казалось, что-то с ним не так, с этим Бендером, будто он тут не на своем месте, но что именно, я так и не понял. Меня это беспокоило.
Мантлинг снисходительно хмыкнул.
– Он художник, старина. Может быть, поэтому ты…
– Художник, – проворчал Г. М. – Как же!
У кого-то
