которые вдохновлял, а частично запугиванием: он кроме того сделал всех приближенных Тиберия до такой степени своими друзьями, что они немедленно сообщали ему совершенно обо всем, что император говорил или делал, тогда как никто не сообщал Тиберию о том, что делал Сеян. Поэтому Тиберий стал нападать на него другим способом; он назначил его консулом и назвал его товарищем своих забот, часто повторял фразу «Мой Сеян», и сделал её всем известной, используя в письмах, с которыми обращался к сенату и народу[83].
Люди были соответственно обмануты таким поведением, полагая его искренним, и так повсюду понаставили обоим бронзовые статуи, вместе помещали их имена в надписях, и установили в театрах позолоченные кресла для обоих. Наконец было постановлено, что они должны совместно избираться консулами каждые пять лет, и что граждане в полном составе должны выходить встречать обоих всякий раз, когда они войдут в Рим. И, наконец, они принесли жертвы изображениям Сеяна, как делали по отношению к Тиберию.
В то время, как дела с Сеяном шли таким образом, многие из других видных людей погибли, среди них Гай Фуфий Гемин[84]. Этот человек, обвиненный в преступлении оскорбления величия против Тиберия, принес свое завещание в помещение сената и зачитал его, показав, что оставил своими наследниками в равных долях своих детей и императора. После того, как он был обвинен в трусости, он ушел домой прежде, чем состоялось голосование; затем, узнав, что прибыл квестор, чтобы совершить его казнь, он нанес себе удар, и, показав тому рану, воскликнул: «Сообщи сенату, что гак умирает мужчина». Подобным же образом его жена, Мутилия Приска, против которой были выдвинуты определенные обвинения, вошла в здание сената и там нанесла себе удар кинжалом, который тайно принесла.
Затем он погубил Мукию, ее мужа и двух дочерей из-за ее дружбы с его матерью.
При Тиберии все, кто обвинял кого-либо, получали деньги, и весьма крупные суммы, и из имущества жертв, и из общественной казны, и, кроме того, различные почести. Были даже случаи, когда люди, безрассудно повергнувшие других в ужас или охотно вынесшие им смертные приговоры, получали то ли статуи, то ли триумфальные почести. Из-за этого некоторые выдающиеся мужи, считавшиеся достойными некоторых таких почестей, не стали принимать их, чтобы нельзя было когда-нибудь подумать, что и они подобны этим людям.
Тиберий, притворившись больным, послал Сеяна в Рим с заверением, что сам последует за ним. Он объявил, что часть его собственной души и тела отрывалась от него, и со слезами обнял и расцеловал его, так, что Сеян еще больше возликовал.
5. Сеян стал столь великой особой по причине как собственной крайней надменности, так и своих широких полномочий, что, говоря кратко, сам себе он казался императором, а Тиберий своего рода правителем острова, поскольку последний проводил свое время на острове Капреи. Там было соперничество и толкотня в дверях большого человека, боязнь людей не просто остаться незамеченными своим господином, но даже оказаться среди последних, явившихся перед ним; за каждым словом и взглядом, особенно в случае самых выдающихся людей, тщательно наблюдали.
Тиберий. Римская статуя I века н. э.
Отличавшийся нелюдимым характером Тиберий часто впал в тяжелую ипохондрию. Последние годы своей жизни он провёл на острове Капри, где для него был построен огромный дворец. Там Тиберий предался неслыханному разврату, хотя был уже на седьмом десятке лет — как пишут римские историки, «собранные отовсюду девки и мальчишки — среди них были изобретатели чудовищных сладострастий — наперебой совокуплялись перед Тиберием по трое, возбуждая этим зрелищем его гасающую похоть».
Те ведь, кто занимает видное положение вследствие прирожденных достоинств, не слишком ищут признаки дружбы у других, и если таких проявлений со стороны этих других недостает, не осуждают их за это, поскольку очень хорошо знают, что на них не смотрят сверху вниз; но, с другой стороны, те, кто наслаждается случайным блеском, крайне нетерпеливо ищут всякого подобного внимания, полагая его необходимым отражением своего нынешнего положения, и если они не в состоянии приобрести его, так раздосадованы, будто их оклеветали, и так рассержены, словно их оскорбили. Поэтому по отношению к таким людям проявляют большее рвение, можно даже сказать, нежели в случае самих императоров; ведь для последних считается достоинством простить кого-либо в случае проступка, но для первых такое поведение, как они думают, показывает их слабость, тогда как нападать и мстить, как они полагают, служит доказательством великой силы.
Тогда на Новый год[85], когда все собрались в доме Сеяна, ложе, стоявшее в гостиной, целиком развалилось под тяжестью взгромоздившихся на него людей; и, когда он оставлял дом, ласка прошмыгнула сквозь толпу. После того, как он принес жертву на Капитолии и затем спускался на Форум, слуги, действовавшие как его телохранители, оказались оттесненными на дорогу, ведущую к тюрьме, неспособные из-за толпы следовать за ним, и, спускаясь по лестнице, по которой сбрасывали осужденных преступников, они поскользнулись и упали. Позже, когда он совершал птицегадание, не появилась ни одна птица доброго предзнаменования, но множество ворон летало вокруг него и каркало, потом все вместе они отлетели к тюрьме и уселись там.
6. Ни Сеян, ни кто-либо другой не приняли эти предзнаменования близко к сердцу. Ведь ввиду состояния его дел, даже если бы некий бог явно предсказал, что столь великое изменение имело бы место в скором времени, никто не поверил бы этому.
Итак, они без конца клялись его Удачей и называли его коллегой Тиберия, тайно подразумевая высшую власть, а не консульство. Тиберий, однако, который больше не был в неведении относительно своего вельможи[86], обдумывал, как бы он мог предать его смерти; но, не находя никакого способа сделать это открыто и безопасно, он обращался и с самим Сеяном, и с римлянами совершенно замечательным образом, чтобы дознаться точно, что было у них на уме. Он продолжал отправлять послания со всеми подробностями о своем состоянии и Сеяну, и сенату, то сообщая, что у него очень плохо со здоровьем и он почти при смерти, то, что он прекрасно себя чувствует и скоро сам прибудет в Рим.
Одновременно он безудержно хвалил Сеяна, а затем также безудержно порицал его; и, отметив по своему усмотрению почестями некоторых друзей Сеяна, он подверг позору других. Таким образом Сеян, наполненный поочередно то беспредельным воодушевлением, то беспредельным страхом, находился в постоянной тревоге; в самом деле, ему не приходилось, с одной стороны, опасаться и, следовательно, пытаться произвести переворот,
