что они так почтили Сеяна, по разным несправедливым обвинениям, наиболее частым обвинением им было, что они изнасиловали и убили своих ближайших родственниц.
17. Когда дела приобрели тогда такой оборот, и не было человека, который мог бы отрицать, что не был бы рад порвать плоть императора зубами, забавное происшествие имело место в следующем году, когда Гней Домитий и Камилл Скрибониан стали консулами[98]. Давно уже прекратился обычай, чтобы члены сената приносили присягу на Новый год каждый за себя; вместо этого один из их числа, заранее определенный, приносил клятву за всех, а остальные выражали свое согласие. В том случае, однако, они поступили не так, но по собственному побуждению, без какого-либо принуждения, поклялись отдельно и каждый за себя, как будто это делало их более верными присяге.
Следует пояснить, что ранее многие годы император возражал против каких-либо присяг в поддержку его правительственных деяний, как я уже говорил. В это же самое время случилось еще одно происшествие, еще забавнее этого: они постановили, чтобы Тиберий выбрал из их числа стольких, скольких пожелает, и использовал двадцать из них, отобранных но жребию и вооруженных кинжалами, как охранников всякий раз, когда будет входить в зал сената. Однако, поскольку солдаты стояли на страже вне здания, и никакое частное лицо не могло пройти внутрь, их решение, что ему следует дать охрану, очевидно, не было направлено против кого-нибудь, кроме их самих, указывая таким образом, что они были его врагами.
18. Тиберий, конечно, похвалил их и изобразил благодарность за их добрую волю, но отклонил их предложение, как не имеющее примера[99]; ибо он не был настолько прост, чтобы вручить клинки тем самым людям, которых ненавидел, и которыми был ненавидим. Во всяком случае, вследствие этих самых мер он начал становиться все более подозрительным к ним (ибо всякое неискреннее действие, предпринимаемое кем-либо из лести, неизбежно подозревается) и, совершенно не принимая во внимание все их постановления, осыпал почестями и на словах, и в деньгах преторианцев, хоть и знал, что они были на стороне Сеяна, с тем, чтобы он мог бы рассчитывать на их особенное усердие против сенаторов.
Был и другой случай, что и говорить, когда он похвалил сенаторов; это было тогда, когда они постановили, чтобы оплата преторианцев осуществлялась из государственного казначейства. Так, самым успешным образом он продолжал обманывать одних своими словами, привлекая других своими делами. Например, когда Юний Галлион предложил, что преторианцам, закончившим срок своей службы, следует дать привилегию смотреть игры со всаднических мест, он не только сослал его, по тому лишь обвинению, что тот очевидно стремился побудить преторианцев быть более верными государству, чем императору, но, кроме того, когда узнал, что Галлион остановился на Лесбосе, лишил его безопасного и удобного существования там и заключил под присмотр магистратов, как когда-то сделал с Галлом[100].
И все же чтобы показать обеим сторонам свое отношение к каждой из них, он вскоре попросил сенат, чтобы Макрон и определенное число военных трибунов сопровождало бы его в зал сената, говоря, что такой охраны было бы достаточно. Он, конечно, не имел никакой потребности в этом, поскольку и в мыслях не собирался когда-либо войти в город снова; но желал показать свою ненависть к ним и свое расположение к воинам охраны. И сами сенаторы признали это положение; во всяком случае, они добавили к постановлению пункт, предусматривавший, что они должны обыскиваться при входе, чтобы удостовериться, что никто не скрывает кинжал под одеждой. Это решение они приняли в следующем году.
19. Во время, о котором идет речь, он пощадил, среди прочих, близких к Сеяну, Лукия Кесиана, претора, и Марка Терентия, всадника. Он пренебрег действиями первого, во время Флоралий устроившего, что все развлечения до сумерек устраивались плешивыми, чтобы подразнить императора, который был лысым, а ночью устроил освещение народу, покидавшему театр, факелами в руках тысячи мальчиков с бритыми макушками. Действительно, Тиберий был так далек от того, чтобы рассердиться на него, что сделал вид, будто не слышал об этом вовсе, хотя всех лысых людей впредь называли Кесианиями.
Что касается Терентия, его пощадили потому, что на суде из-за его дружбы с Сеяном, он не только не отрицал этого, но даже подтвердил, что он проявлял самое большое рвение в этом и оказывал ему услуги по причине, что вельможу так высоко ценил сам Тиберий; «Следовательно, — сказал он, — если император считал правильным иметь такого друга, я также не поступал неправильно; и если он, имеющий точное знание обо всем, допускал ошибку, разве удивительно, что и я разделил его заблуждение. Ибо, воистину, это наша обязанность — лелеять всякого, кого чтит он, не рассуждая самим чересчур о том, что они за люди, но, делая нашу приязнь к ним зависящей только от одной вещи — обстоятельства, что они нравятся императору»[101].
Сенат по этой причине оправдал его и, кроме того, вынес порицание его обвинителям; и Тиберий согласился с ним. Когда Писон, городской префект, умер, он удостоил его общественных похорон, отличие, которое он предоставлял также другим[102]. На его должность он выбрал Лукия Ламию, которого давно назначил в Сирию, но задерживал в Риме. Он делал то же самое в отношении многих других, не потому, что действительно имел какую-то нужду в них, но показывая таким образом окружающим, что отличает их. Тем временем Витрасий Поллион, наместник Египта, умер[103] и он поручил страну на какое-то время некоему Гиберу, императорскому вольноотпущеннику.
20. Что касается консулов, Домитий занимал должность в течение целого года (поскольку был мужем Агриппины, дочери Германика)[104], но остальные только пока нравились Тиберию. Некоторых он назначал на более длительные сроки, а некоторых на более короткие; некоторых он удалил до конца назначенного срока, а другим позволил занимать должность дольше их времени. Он мог даже назначить человека на весь год, и затем сместить его, поставив другого, а потом еще другого на его место; а иногда, избрав консулов третьей очереди, он затем делал их консулами перед второй парой.
Этот беспорядок с консулами происходил в течение всего его правления. Из кандидатов на другие должности он выбирал столько, сколько желал, и вносил их в сенат, некоторых со своей рекомендацией, и в таком случае они единодушно избирались, но в случае других, чей выбор обуславливался достоинствами соискателей, он происходил по взаимному соглашению или по жребию.
После этого кандидаты проходили перед народом или перед плебсом, смотря по тому, подлежали ли они избранию тем или другим, и
