– Горнодобывающей? – вдруг заинтересовалась Джеральдина. – Что именно добывающей?
– Алмазы… промышленные алмазы, – добавил он спокойно. – Маккеллэни всегда занимались настоящим делом. Ты, наверное, знаешь об оловянных рудниках, о железных дорогах, о радиостанциях?
– Знаю.
– Знаешь, естественно. А я оказался плохим Маккеллэни. Наплевал на бизнес и взялся за кисти и холсты. Когда мне исполнилось восемнадцать, меня отправили учиться в университет в Париж. Отец почему-то решил, что будет лучше, если «ошибка его молодости» будет пребывать за пределами родного города.
В любом случае он оказал мне услугу.
– Понятно.
– Понятно? Неужели? – Бенджамен скривил губы. – А Александр никогда обо мне не упоминал?
– Я же говорю вам…
– Да-да, – перебил он ее. – Хорошо, расскажи мне о… Джеральдине Корнфельд. Чем она занимается? Работает? Или она тоже актриса?
– Почему «или актриса»? Это такая же работа, как и все остальные, – возразила Джеральдина, не подумав, и от досады уставилась на свои руки. – Я работаю в издательстве… «Торн-пресс». Редактором…
– Неужели? – Бенджамен положил себе кусок ветчины. – Редактором… Как интересно!
– Да, интересно! – запальчиво воскликнула Джеральдина. – Я люблю свою работу!
– Это заметно, – усмехнулся он и добавил, увидев, что Джеральдина по-прежнему упрямо смотрит вниз, на свои руки:
– Почему ты ничего не ешь? Зачем морить себя голодом?
Девушка подняла на него глаза.
– Зачем вы просили Каролину приехать?
Надеялись таким образом заставить ее что-то сделать?
Бенджамен Маккеллэни внимательно посмотрел на собеседницу, потом отрезал кусок пиццы и положил ей на тарелку.
– Ешь! – приказал он. – Пока я сам не решил уморить тебя голодом!
Джеральдина положила на стол у тарелки сжатые кулаки.
– Почему вы мне не отвечаете? Я что, не имею права знать?
Несколько минут он молча ел, потом опять взглянул на нее.
– А ты думала, что записку прислал Александр? Тебе было даже безразлично, умер он или нет.
– Я не знала об этом! – вырвалось у Джеральдины, и Бенджамен презрительно улыбнулся.
– Вот видишь, – сказал он. – Если поиграть подольше, жертва сама себя выдаст.
– Вы просто не хотите меня выслушать!
– Не хочу.
– Я… я имею в виду себя, Джеральдину Корнфельд. Я не знала, что Александр умер.
– Джеральдина Корнфельд и не могла это знать.
– Почему же? Ведь Каролина моя подруга.
Если бы ей это стало известно, она бы мне сказала.
– И что Александр болен, ты тоже, конечно, не знала! Тяжело болен, так болен, что написал тебе письмо, где умолял приехать повидаться с ним напоследок!
– Нет!
Джеральдина не могла в это поверить. Каролина не говорила, что бывший муж ей писал. Напротив, из ее слов складывалось впечатление, что он прекрасно живет на континенте, наслаждаясь сменой обстановки и теплым климатом и не вспоминая о прошлом.
– Когда… когда это было?
– На Рождество, – хмуро ответил Бенджамен. – Ровно за три месяца до того, как он умер… как покончил с собой!
– Нет!
– Да.
Он был неумолим, и постепенно, по мере того как менялся тон разговора, черты его лица опять стали жесткими и суровыми.
– Ты ведь знаешь, у него была наследственная болезнь. От нее умерла его мать, и он рано или поздно тоже умер бы от нее.
– Значит…
– Молчи! – грубо приказал Бенджамен. – Я отлично знаю, что ты скажешь. Но для тех, кто любил его, его смерть – трагедия, страшная трагедия, которая не должна была так скоро случиться. Если бы ты ответила ему, если бы приехала повидаться с ним, показала бы, что в тебе есть хоть капля милосердия, то, может…
У Джеральдины на все это был лишь один ответ: она не Каролина и поэтому ничего не знала. Если бы знала, то убедила бы подругу поехать к человеку, благодаря которому дочь рядового банковского клерка вышла в свет, обрела возможность играть на сцене, стала в конце концов богатой женщиной!
Взяв в руки вилку, Джеральдина принялась рассеянно ковырять пиццу – теперь сама мысль о еде казалась абсурдной. Подняв глаза, полные слез, она спросила:
– Но… раз Каролина не приехала… повидаться с Александром, как вы могли рассчитывать на то, что она приедет сюда?
– Но ведь ты приехала, – ответил он с холодной усмешкой, и она поспешила опустить глаза, чтобы скрыть тревогу во взгляде.
Бенджамен Маккеллэни потянулся за бутылкой вина и, не обращая ни малейшего внимания на возражения Джеральдины, наполнил оба бокала.
– Выпей, – сказал он с угрозой. – Тебе это не повредит.
Джеральдина покачала головой.
– Что… что вы собираетесь со мной делать? – Она помолчала. – У вас, я полагаю, есть какой-то план действий.
– Разумеется. – Бенджамен зло усмехнулся. – Хотя, должен признаться, ты меня несколько разочаровываешь.
– Я… вас разочаровываю?
– Именно так. – Уже стало совсем темно, и при свете лампы черты его лица казались зловещими. – Женщина, которую описал мне Александр, была несколько другой.
Джеральдина затаила дыхание.
– Другой? Какой же?
Бенджамен нахмурился.
– Ты… мягче. Я представлял себе деловую женщину без сантиментов, а ты кажешься… нежной, даже хрупкой. Это игра? Может, именно такой и видел тебя Александр? Нежной, хрупкой… Бархатная перчатка, которая скрывает железные коготки?
Джеральдина расправила плечи.
– Если я совсем другая, почему вы не верите, что я не Каролина?
– О… – Бенджамен откинулся на спинку стула, поднес бокал к узким губам, – я могу ошибаться. Я не раз ошибался. Но думаю, сейчас я прав. По-моему, ты очень… коварная и очень умная женщина. Но меня тебе не удастся провести. Я не Александр.
– Итак… – голос Джеральдины слегка дрогнул, – вернемся к тому, с чего начали. Что вы собираетесь со мной делать?
– Ну что же, – он поставил бокал и наклонился вперед, упершись локтями по обе стороны тарелки, – буду откровенен. Сначала я хотел убить тебя. Но когда ты уже была у меня в руках, я… Ну, в общем, будем считать, что ты превосходно выбрала момент.
– Я… момент?
– Ну, когда упала в обморок. – Бенджамен облизнул нижнюю губу. – Да, это было достойно настоящей профессионалки. О таких хитростях, верно, книги пишут.
Боже, история повторяется! Ричард тоже обвинил ее в симуляции, вернее, приписал ее действительную болезнь изворотливой преступнице! Какая несправедливость!
Джеральдина понимала: отрицать то, что она разыграла обморок, бесполезно. Если бы она попыталась это сделать, ей бы пришлось говорить о вещах, затрагивать которые почему-то не хотелось. Конечно, это было безумие, но во всем происходящем ощущалось что-то запретное… и волнующее. И хотя она знала, что мать – упокой, Господи, ее душу! – пришла бы в ужас от ее безрассудного поведения, Джеральдина первый раз в жизни чувствовала, что действительно живет! Даже с Ричардом Слейтером она не испытывала ничего подобного.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
