из чистейшего и дорогого хлопка, и в первую ночь я закутываюсь в эти ткани с головой и долго-долго реву.
Далее разбираю пыльные полки.
Перебираю старые книги.
Я пытаюсь привести в порядок хотя бы стены — потому что в голове и в сердце все по-прежнему в руинах.
Телефон вибрирует. Опять.
Вадим.
Он пишет каждый день. Осторожно, с пониманием, но настойчиво.
Я не отвечаю — просто нет сил.
Через несколько дней я встречаюсь с адвокатом. Он передает мне копию заявления, сообщает дату первого заседания. Говорит все спокойно и официально.
Я слушаю его с холодной, безучастной точностью, не проронив ни слезинки, но уже вечером я сижу в маленьком кабинете, напротив женщины лет сорока, с теплым голосом и внимательными глазами, и растираю слезы по щекам.
— О чем бы вы хотели поговорить сегодня, Даша?
Я опускаю глаза.
— Мы потеряли сына три года назад. Ему было всего восемнадцать.
Она не перебивает. Не кивает утешающе. Просто ждет.
— Он был нашим первым. Старшим. Умный, заботливый, добрый. У него были большие планы на жизнь. А потом… — я сжимаю пальцы. — Его убили.
Тишина между нами становится тягучей.
— Я обвинила своего мужа. И тогда, и сейчас. Недавно я сказала ему страшные слова… Я… — ком в горле. — Я не должна была. Я могла сдержаться.
Я поднимаю взгляд.
— Понимаете, мой муж… он заменил нашего сына другим. Он начал новую жизнь. С новой женщиной. С другим ребенком. А я все еще стою на той могиле, понимаете?
Я замолкаю.
И впервые за долгое время чувствую, что могу выплакаться не в одиночку.
— Я его ненавижу.
— То, что вы сейчас чувствуете — это не ненависть. Это боль…
Психолог говорит мягко, но ее голос не расплывается. Он твердый. Уверенный. Присутствующий.
Я сижу на краю кресла, держу в ладонях стакан с водой и стараюсь не смотреть ей в глаза.
— Вам нужно признать не только боль утраты, Даша. Но и тот факт, что вас предали. И вы имеете на это право.
Я вздыхаю.
— Иногда мне кажется, что я потеряла не только сына… Я потеряла себя. И что бы я ни делала — я все еще там. В том дне.
Она кивает.
— Это нормально. Пережить смерть ребенка невозможно. Можно только научиться жить с этим.
Я смотрю в пол.
— Мне страшно, что я снова не справлюсь. Если вдруг… если я опять кому-то поверю, а потом все рухнет.
— Вы уже справились один раз, — она делает паузу. — А теперь вы можете научиться доверять — но себе. Не мужчине, не семье. Себе.
Я впервые за долгое время чувствую, как это звучит. Как будто это возможно.
К вечеру я все еще думаю над ее словами, когда телефон начинает звонить.
Алина.
Я улыбаюсь. Поддержка дочери — это то, чего я ждала после встречи с психологом, поэтому я наконец отвечаю на ее звонок:
— Привет, солнышко.
— Это правда, что ты подала на развод? — голос Алины колючий, непривычный.
Я замираю.
— Да.
— Мама, тебе не хватило, что ты ушла из дома месяц назад и даже не думаешь возвращаться? Ты… ты не должна была поступать так с папой.
Я медленно опускаюсь на край кровати, оглядываю идеально чистое пространство вокруг себя.
— Как именно “так”?
— Говорить ему такое. Про Рамиля. Эмир рассказывал мне, какими словами вы бросались друг в друга. Это же ужасно. Я понимаю, ты злилась, но… ты не имела права, он тоже скорбит…
У меня в ушах начинает звенеть.
— Алина…
— Мам, вы должны были сохранить семью, а теперь что получается… — в голосе Алины слышится разочарование.
Семью.
Я закрываю глаза.
Семью, в которой меня предали. Оскорбили. Сломали.
— Алина… Твой отец… у него есть другая семья.
— Ты уже это говорила! Откуда у тебя такая информация? — в голосе дочери слышится неожиданная насмешка. — Мам, ты снова себя накручиваешь, да?
— Я подала на развод с твоим отцом, Алина, — голос мой спокойный, выверенный. — И это было самое правильное решение из всех, что я приняла за последние годы. Отключаю трубку, солнце. Люблю тебя.
Я не жду ответа. Просто кладу трубку.
Сижу в тишине. Пустой.
Одна.
Совсем одна.
Но в какой-то момент срываюсь, потому что больше не могу больше держать это в себе.
Мои пальцы находят имя в контактах.
Вадим.
Гудки. Один. Второй. Он отвечает почти сразу.
— Пчелка? — его голос немного удивленный.
Я делаю вдох и дрожащим голосом произношу:
— Мне очень плохо. Кружится голова и… кажется, я схожу с ума.
Пауза.
— Я скоро приеду.
Скоро.
И это — то, что мне сейчас нужно, поэтому я называю ему адрес своей квартиры.
Глава 11
Вадим появляется в дверях ровно в то время, на которое мы договорились.
И не просто так, а с… цветами.
— Ты все еще любишь пионы? — спрашивает, протягивая мне охапку нежных, воздушных цветов, похожих на кружевные пионы.
Я замираю.
Не потому что не люблю. А потому что он помнит те семейные вечера, на которых я могла взапой рассказывать о цветах.
— Где ты их достал? Ты летал на другую планету? — пытаюсь пошутить, чтобы сгладить свое удивление.
Вадим кривит губами.
— Я помню, что ты их любишь, поэтому слетал бы и на другую планету, если бы потребовалось.
Мне нечего ответить. Я действительно их люблю. Идеальнейшая память Вадима даже пугает меня, но я слишком хорошо знаю этого человека, чтобы не впустить его в свою квартиру. Тем более — когда сама же пригласила.
Приняв букет и торт из рук Вадима, я отворачиваюсь и прохожу вглубь квартиры, чтобы он не увидел моего дрожащего подбородка и влажных глаз.
Я вдруг понимаю, что если он сейчас хотя бы на секунду скажет что-то жалостливое или сочувственное — я просто рухну.
— Проходи на кухню. Я поставила чайник.
— У тебя очень уютно.
— Спасибо.
Я улыбаюсь и замечаю, насколько Вадим чужеродно смотрится на моей небольшой кухне. Он высокий и занимает собой весь проход. Я приглашаю его сесть и завариваю нам терпкий успокаивающий чай с чабрецом.
За столом мы не затрагиваем тему, почему теперь я живу здесь.
Я не рассказываю Вадиму о том, что каждую ночь просыпаюсь в четыре утра с пустотой в груди.
Не признаюсь, как мне жутко видеть свое имя в судебных бумагах.
Не говорю, что в голове до сих пор крутятся обидные слова дочери. Она звонила мне после, и я сделала вид, что все в норме даже когда Алина извинилась за свою категоричность. С
