и меня — друга, который предал, переспав с его девушкой. Неважно, что это случилось во время их размолвки. Неважно, что инициатором была она. Предательство оставалось предательством.
Я медленно опустился на колени перед Святом. Склонил голову, как это сделала Ирина. Перебросил косу набок, открывая шею для удара. Если Тверской хочет моей жизни — пусть забирает. Я заслужил.
Свят стоял надо мной, и я слышал его тяжелое дыхание. Чувствовал, как дрожит острие меча над моей спиной. Он боролся сам с собой — месть против человечности, ярость против разума. Мне были знакомы эти сомнения.
Я почувствовал, что лезвие скользнуло выше. Холодный металл коснулся шеи, оцарапал ее и прочертил линию от уха до уха. Не глубоко — просто отметка места будущего удара. Свят медленно вел острым концом клинка по моей коже, и я знал — он уже принял решение.
Моего слуха донеслись надрывные всхлипы. Святослав снова плакал. Рыдал как ребенок, не стесняясь слез, не пытаясь их скрыть. Они падали мне на голову, смешиваясь с кровью на шее.
Я почувствовал, как Тверской поднял меч. Воздух всколыхнулся — клинок был занесен высоко над моей головой. Еще секунда, и все закончится.
— Арии не плачут, — тихо сказал я.
Последние слова. Не извинение — что толку извиняться перед палачом? Не оправдание — предательству нет оправдания. Просто напоминание о том, кто мы. Какими должны быть.
Я услышал свист рассекаемого воздуха и закрыл глаза.
Глава 4
Прощение без прощения
Клинок со свистом рассек воздух слева от моей головы и с глухим стуком вонзился в утоптанную землю. Вибрация от удара прокатилась по площадке, заставив мелкие камешки подпрыгнуть и раскатиться в стороны. Я медленно поднял голову, ощущая, как по шее стекает тонкая струйка крови там, где лезвие оцарапало кожу — горячая, липкая, напоминающая о том, насколько близко я был к смерти.
Свят стоял надо мной, тяжело дыша. Его лицо было искажено гримасой боли, словно каждый вдох причинял физические страдания. В расширенных глазах плескалось столько эмоций, что невозможно было выделить главную — ярость, отчаяние, предательство, любовь, ненависть — все смешалось в один ядовитый коктейль.
Он поднял ладони перед собой и уставился на них с таким удивлением, будто видел впервые. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Кровь Вележской все еще блестела на его руках — алая, вязкая, постепенно темнеющая на холодном воздухе. Красные капли медленно стекали по запястьям, оставляя извилистые дорожки на коже.
— Я… — начал он, но голос сорвался на хрип.
Свят снова посмотрел мне в глаза. В этом взгляде было столько боли, что у меня сжалось сердце. Он открыл рот, порываясь что-то сказать — может быть, объяснить, может быть, извиниться, а может быть, проклясть меня. Но вместо слов из горла вырвался надрывный всхлип — звук раненого зверя, которому некуда бежать, потому что бежать нужно от себя самого. Его плечи задрожали, лицо исказилось, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот рухнет на колени.
А затем Тверской сорвался с места. Он не побежал, а исчез, растворился в воздухе, активировав Турисаз. Воздух всколыхнулся там, где он только что стоял, оставив лишь легкую дымку. В следующее мгновение я увидел его силуэт уже в десяти метрах — размытое пятно, мелькнувшее между факелами, больше похожее на тень, чем на человека. Свет огня на секунду выхватил его искаженное болью лицо, прежде чем он снова исчез.
Еще одно перемещение — и он уже на границе площадки, в двадцати метрах от арен. Его фигура материализовалась на долю секунды у ограды, отделяющей тренировочную площадку от леса. Третье перемещение было самым дальним — золотая вспышка мелькнула уже среди деревьев, и Свят окончательно растворился в темноте леса, оставив после себя только легкий запах озона и крови.
Я вскочил на ноги одним слитным движением. Кровь все еще капала с пореза на шее, но это было неважно. Важно было догнать Свята, пока он не натворил непоправимого. Мышцы напряглись в предвкушении погони, а руны на запястье начали разгораться золотым светом.
Но не успел я сделать и шага, как в висках взорвалась боль. Острая, пронзительная, всепоглощающая — словно кто-то вогнал раскаленные добела спицы прямо в мозг и начал их проворачивать. Мир на мгновение потемнел, а в ушах зазвенело так громко, что я едва не упал.
— Кадет Псковский! — голос Гдовского прогремел над площадкой, усиленный магией десяти рун.
Я застыл, скрежеща зубами от ярости и боли. Давление ауры наставника было невыносимым — казалось, сам воздух вокруг меня сгустился, превратившись в невидимые тиски. Медленно, прилагая усилие к каждому движением, я повернулся к нему.
Гдовский стоял в центре площадки, скрестив руки на груди. Факелы отбрасывали пляшущие тени на его суровое лицо, превращая знакомые черты в маску древнего божества войны. В глазах наставника не было ни капли понимания — только угроза.
— Твоя очередь выходить на арену! — произнес он тоном, не терпящим возражений.
Я стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Каждая клеточка тела кричала — беги за Святом! Найди его, пока не поздно! Человек в таком состоянии способен на что угодно — от самоубийства до безумной атаки на высокоранговую Тварь!
Но приказ есть приказ. Особенно — дополненный ментальной атакой. На Играх Ариев неповиновение наставнику каралось только одним способом — смертью. Быстрой, показательной, без права на апелляцию. И тогда я точно не смогу помочь другу. Мертвые — плохие помощники.
Гдовский медленно повернулся к оставшимся кадетам, его движения были размеренными и неторопливыми, как у большого хищника, знающего, что он — вершина пищевой цепи.
Выживших осталось чуть больше тридцати — жалкие остатки от восьмидесяти человек, начавших Игры месяц назад. Они стояли разрозненными группками, больше похожие на стаю побитых псов, чем на будущих элитных воинов Империи. Лица были бледными как полотно, с темными кругами под глазами от недосыпа и постоянного стресса. На многих виднелись брызги еще не высохшей крови — своей или чужой, уже не имело значения. Одежда была порвана и испачкана, волосы спутаны, а в глазах читалась та особая пустота, которая появляется у людей, видевших слишком много смертей за слишком короткий срок.
— Я рад, что разум возобладал, и наша команда не потеряла сегодня двух самых сильных бойцов, — произнес наставник, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Если бы кадет Тверской обезглавил кадета Псковского, мне пришлось бы казнить его. Так
