фигуры застыли полукругом вокруг погребального костра. Тридцать три тени, отброшенные пляшущим огнем. Тридцать три выживших из восьмидесяти, начавших этот кровавый путь месяц назад. Мы стояли молча, каждый погруженный в собственные мысли, каждый по-своему прощаясь с павшими товарищами.
Запах горящей плоти висел в воздухе тяжелым маревом. Сладковато-приторный, с металлическими нотками крови и горелых волос. Месяц назад от этого запаха выворачивало наизнанку. На первом погребальном костре треть кадетов не выдержала — блевали прямо на площадку, не в силах сдержать рвотные позывы.
Теперь же мы стояли спокойно, словно у обычного лагерного костра. Никто не морщился, никто не отворачивался. Привычка — страшная вещь. Она превращает чудовищное в обыденное, непереносимое — в терпимое, немыслимое — в рутинное. Мы привыкли к смерти, как привыкают к жаре или холоду. Она стала неотъемлемой частью нашей жизни.
Я стоял между Святом и Ростовским, уставший и опустошенный. Веки словно налились свинцом, а мысли путались, превращаясь в вязкую кашу. Тело требовало одного — рухнуть прямо здесь, на влажную от росы траву, и забыться мертвым сном без сновидений. Хотелось выпилиться из этого сошедшего с ума мира, провалиться в спасительную тьму, где нет крови, смерти и бесконечных моральных выборов.
Но Гдовский говорил, и мы слушали. Наставник стоял спиной к костру. Тени плясали на его суровом лице, подчеркивая глубокие морщины и шрам, рассекающий левую бровь. Десять рун на его широком запястье мерцали приглушенным золотым светом, напоминая о той непреодолимой пропасти, что отделяла нас, новичков, от высокоранговых рунников.
— Итак, кадеты седьмой команды, — деловито произнес Гдовского. — Подведем итоги очередного этапа вашего становления. Второй отбор завершен. Кровь пролита, слабые отсеяны, сильные закалены в горниле испытаний.
Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом.
— Статистика, как всегда, беспристрастна: из шестидесяти семи кадетов, встретивших сегодняшний рассвет, в живых остались тридцать три. Но есть и хорошие новости, — Гдовский позволил себе подобие улыбки — скорее оскал, чем проявление радости. — Качественный состав команды значительно улучшился. Слабое звено выбыло, остался костяк — те, кто способен дойти до конца.
Он поднял левую руку, и руны на его запястье вспыхнули ярче.
— Олег Псковский — четырехрунник. Исключительная редкость для первого месяца Игр. За всю мою практику наставничества — а это уже пятый набор — только трое кадетов достигали этого уровня так быстро. Двое из них дошли до финала.
Я почувствовал на себе десятки взглядов — завистливых, восхищенных, опасливых. Четыре руны делали меня одновременно примером для подражания и вожделенной мишенью.
— Святослав Тверской и Юрий Ростовский — трехрунники, тоже отличный результат, — продолжил Гдовский. — Еще семеро кадетов, все они — десятники, получили вторую руну.
— Десятники — пока формула работает, — прошептал рядом Свят, едва шевеля губами. — Для второй руны нужно убить ария и Тварь…
— Сладкую парочку, — цинично заметил я. — Близнецов по сути!
— Большинство команд на данном этапе имеют максимум одного трехрунника. — Гдовский повысил голос, заставляя всех замолчать. — И только поэтому, только из-за четырех рун на запястье Псковского и трех на запястье Тверского я не подвергаю их суду.
Его взгляд остановился на мне, тяжелый и оценивающий.
— Хотя за самовольное оставление лагеря в критический момент, за прямое неповиновение моему приказу, за пренебрежение интересами команды ради личных дел — за все это полагается суровое наказание. Вплоть до смертной казни.
Тишина стала абсолютной. Слышно было только потрескивание догорающего костра да тяжелое дыхание кадетов.
— Но я учитываю особые обстоятельства, — голос наставника чуть смягчился. — Кадет Вележская была важна для вас обоих. По-разному, но важна. И человеческое в вас еще не умерло окончательно, если вы способны ставить чувства выше долга. Это одновременно и слабость, и, возможно, сила. Время покажет.
Он помолчал, затем обернулся и посмотрел на огонь.
— Однако дисциплина превыше всего. Без нее мы превратимся в стаю одичавших псов, рвущих друг другу глотки. Поэтому я отстраняю вас от командования до новых выборов командира, в которых, впрочем, вы тоже можете участвовать!
Гдовский выразительно посмотрел сначала на меня, потом на Свята. В его глазах читалось предупреждение — следующего раза не будет. Он обвел взглядом наш поредевший отряд.
— Вы все прошли через второй отбор. Треть пути до финала преодолена. Но не обольщайтесь — самое трудное впереди. Но сегодня не время думать о будущих испытаниях. Сегодня попрощайтесь с павшими товарищами. Отдайте им последние почести — они заслужили.
Он улыбнулся, и эта улыбка была фальшивой, но почти отеческой.
— Завтрашний день — выходной. Спите, отдыхайте, приводите себя в порядок. Вы заслужили передышку. А вечером, после сигнала горна, соберемся на Вече. Совместим полезное с приятным — отпразднуете ваш первый месяц на Играх и изберете нового командира или старого командира. А также его заместителя и десятников — теперь их вам нужно всего три. По одному на каждый десяток оставшихся в живых.
— Пить будем снова безалкогольное? — спросил Дмитрий Курский, один из выживших десятников.
— У вас и трезвых молодецкой дури в избытке! — хмыкнул Гдовский. — Посмотрите, до чего докатились за месяц. Убийства товарищей в собственном лагере, открытое неповиновение приказам, самовольные вылазки в лес, угроза убийством из-за девчонки. Никогда такого не было, и вот — опять!
Он покачал головой с преувеличенным сожалением.
— Обойдетесь квасом, морсом и родниковой водой. Алкоголь в вашем нынешнем состоянии — это порох возле открытого огня. Одна искра — и взлетите на воздух, прихватив с собой половину команды.
Несколько кадетов разочарованно застонали, но спорить никто не решился.
— И еще, — Гдовский понизил голос, заставляя всех напрячься. — Надеюсь, что убийства на сегодня окончены. И праведные, санкционированные правилами Игр, и неправедные — продукт больного воображения и неконтролируемой жажды рун. Хватит крови на сегодня. Даже для Игр Ариев есть предел. Переступите его — и станете не ариями, а Тварями. А Тварей мы убиваем без пощады!
Странно было слышать такие слова от человека, который сам прошел через это пекло двадцать лет назад и теперь готовил к нему новые поколения. Но в голосе Гдовского звучала абсолютная искренность. Или усталость — разобрать было трудно.
— Вопросы? — наставник обвел нас взглядом. — Тогда свободны. Отбой! Спите сколько влезет — подъем завтра не объявляется. Но к вечернему горну будьте на Вече. Все без исключения. Опоздавшие или не явившиеся будут сочтены дезертирами со всеми вытекающими последствиями!
Кадеты начали расходиться —
