медленно, нехотя, словно не верили, что кровавый день наконец закончился. Наверное, я должен был расстроиться из-за временного отстранения от командования. Вскипеть от несправедливости, начать строить планы реванша. Но не чувствовал ничего. Абсолютно ничего — ни злости, ни обиды, ни даже облегчения. Только усталость, такую глубокую и всепоглощающую, что она, казалось, пропитала каждую клеточку тела. Эмоциональное выгорание — так это называли лекари в мирной жизни. Состояние, когда душа больше не способна чувствовать, когда все краски мира выцветают, превращаясь в оттенки серого.
Мне не хотелось участвовать в обсуждении случившегося. Не хотелось выслушивать соболезнования или упреки, оправдываться или обвинять. Не хотелось думать о том, что произойдет завтра вечером на Вече, кто станет новым командиром, как изменится расклад сил. Хотелось только одного — спать. Провалиться в черную пустоту без снов, без кошмаров, без бесконечной карусели смертей.
Не дожидаясь, пока догорят последние угли, я развернулся и направился к палатке.
— Олег! — окликнул меня Ростовский. — Давай обсудим…
Я даже не обернулся. Просто поднял руку в прощальном жесте и продолжил путь. Что бы Юрий ни хотел обсудить — завтра. Все завтра. Сегодня я мертв для этого мира.
Палатка встретила меня прохладой и блаженной тишиной. Полог заглушал звуки снаружи, создавая иллюзию изоляции от жестокой реальности. Я рухнул на спальник, не снимая сандалий. Закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.
Звук горна ворвался в сознание подобно удару огромного колокола. Ревущий, пронзительный, невыносимо громкий. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь и что происходит.
Сквозь полог палатки пробивался тусклый золотистый свет — не яркий утренний, а мягкий вечерний. Косые лучи заходящего солнца окрашивали брезент в теплые медовые тона. Тени от деревьев ложились длинными полосами, создавая причудливый узор.
Вечерний горн. Я проспал целые сутки.
В палатке царила тишина — все спальники пусты, вещи аккуратно сложены, мечи развешаны на стойках. Никаких признаков спешки или беспорядка. Товарищи по палатке явно встали давно и занимались своими делами, а я спал как убитый.
Я лежал, наслаждаясь редчайшим моментом абсолютного одиночества и покоя. В огромной палатке, рассчитанной на пятьдесят человек, я был совершенно один. Никто не храпел рядом, не ворочался в спальнике, не бормотал во сне имена погибших друзей или любимых девушек. Только я, полумрак и тишина.
Тело было невероятно легким, словно с плеч сняли невидимый стальной панцирь. Мышцы не ныли привычной болью после тренировок и боев. В висках не пульсировала привычная боль от постоянного перенапряжения. Даже многочисленные царапины и свежие раны не тянули, не зудели, не напоминали о себе.
Я выспался. По-настоящему глубоко, полноценно выспался впервые за долгие недели. Без кошмаров о реках крови и горах трупов. Без видений Тварей, пожирающих людей. Без воспоминаний о погибшей семье. Без образов Лады, смотрящей с укором и болью.
Впервые за долгое время мне приснился нормальный сон. Простой эротический сон без примеси ужаса — мягкие губы на моих губах, нежные руки, ласкающие тело, горячее дыхание на коже, сладкие стоны в ухо. Без крови, разверзающейся под партнершей земли, без превращения девушки в хитиновое чудовище. Я даже не помнил ее лица — то ли Лада, то ли Вележская, то ли вообще незнакомка. Но ощущение тепла и нежности осталось.
Нужно ли мне командование? Вопрос всплыл сам собой, без сознательного усилия. Хочу ли я снова нести на плечах груз ответственности за жизни трех десятков парней и девчонок? Принимать решения, от которых зависит, кто выживет, а кто сгорит в погребальном костре?
С одной стороны, власть давала очевидные преимущества. Возможность влиять на кадетов и контролировать их развитие. Быть в центре внимания, набирать максимум очков в дневнике Гдовского и еженедельно выходить на арены. Уважение товарищей — пусть смешанное со страхом, но все же уважение.
С другой стороны, власть превращала в мишень. Командиры всегда под прицелом — и внешних врагов, жаждущих убрать сильного противника, и собственных подчиненных, мечтающих занять теплое местечко. А еще Гдовский — каждое мое решение, каждая ошибка может стать последней.
А реальным руководителем все равно оставался наставник. Командиры из числа кадетов, были не более чем прослойкой между ним и рядовыми бойцами. Передаточным звеном, исполнителями его воли, козлами отпущения в случае провала.
Может, стоит уйти в тень? Мысль показалась неожиданно привлекательной. Уступить власть, снять с себя бремя командования и сосредоточиться на личных целях. В конце концов, моей главной задачей было не привести команду к победе, а получить максимум рун и добраться до Апостольного князя Псковского на пике силы. Отомстить за семью. Все остальное — лишь средства для достижения этой цели.
Кому уступить? Ответ был очевиден — Ростовскому. Других реальных кандидатов попросту не существовало. Свят после вчерашнего не годился — слишком эмоционально нестабилен, слишком травмирован смертью Вележской. Убийство любимой девушки сломало что-то внутри него, и потребуется время, чтобы он пришел в себя. Если вообще придет.
Десятники? Максимум двухрунники, причем свежеиспеченные. Им не хватало ни силы, ни опыта, ни харизмы для управления командой. Они могли быть хорошими исполнителями, но не лидерами.
Остается Ростовский. Циничный, расчетливый, жестокий — идеальный набор качеств для командира на Играх Ариев. Умный и способный — это тоже несомненные плюсы. Под его руководством команда точно не развалится, не превратится в стаю одиночек, грызущихся за каждую кость.
А его амбиции наконец будут удовлетворены. Юрий всегда жаждал власти, это читалось в каждом его взгляде, каждом жесте. Получив командование, он перестанет видеть во мне конкурента. По крайней мере, открытое противостояние сойдет на нет. Подспудное соперничество останется — мы слишком похожи, чтобы стать настоящими друзьями. Но хотя бы не будем вставлять друг другу палки в колеса.
Подчиняться ему? Я усмехнулся, представив эту картину. С четырьмя рунами на запястье против его трех подчинение будет чисто номинальным. Я сильнее — это альфа и омега отношений на Играх. Сила решает все — кто прав, кто виноват, кто командует, кто подчиняется. Ростовский умен, он прекрасно понимает этот расклад и не полезет на рожон, будет искать компромиссы ради моей поддержки.
Снаружи раздавались громкие голоса — кадеты собирались на Вече. Спор шел ожесточенный, несколько человек кричали одновременно, перебивая друг друга. Разобрать слова было невозможно, но общий тон угадывался — напряженный, агрессивный, на грани перехода к драке.
Пора было выходить из уютного кокона палатки и возвращаться в жестокую реальность Игр Ариев. Выйдя из палатки, я на мгновение остановился, щурясь от вечернего солнца.
Золотой диск уже коснулся верхушек деревьев,
