никогда не произнесем, обращаясь к живым. Но мы также обрели силу. Мы научились сражаться, выживать, принимать трудные решения. И я горжусь тем, что был вашим командиром в эти тяжелые дни. Горжусь каждым из вас!
Я обвел взглядом команду, как это обычно делал Гдовский.
— Вчера я совершил ошибку. Поставил личное выше общего. Оставил вас в критический момент ради… ради друга. Не буду оправдываться — командир не имеет права на такое. Командир должен быть со своей командой всегда, что бы ни случилось. Я нарушил это правило и готов понести наказание.
Свят рядом со мной напрягся, но я продолжил, не давая ему вмешаться.
— Я также благодарен судьбе за то, что времена изменились. Наши предки выбирали вождей в смертельных поединках — побеждал сильнейший, и его слово становилось законом. Мы живем в более цивилизованную эпоху — командира выбирают. И это правильно.
Легкий намек — у меня четыре руны, я сильнейший в команде, но не использую это преимущество. Уважаю волю большинства, традиции предков, демократический выбор.
— Поэтому, — я выдержал театральную паузу, наслаждаясь напряженным вниманием аудитории, — мы со Святославом Тверским берем самоотвод. Снимаем свои кандидатуры с выборов.
По палатке прокатился удивленный гул. Этого никто не ожидал — ни враги, ни друзья. Даже невозмутимый Гдовский поднял бровь — редчайшее проявление эмоций с его стороны.
— Более того, — я повысил голос, перекрывая нарастающий шум, — мы полностью поддерживаем кандидатуру Юрия Ростовского на пост командира и Макара Угличского на пост его заместителя. Юрий доказал свою компетентность, решительность и способность принимать трудные решения. Макар показал себя думающим тактиком и надежным товарищем. Именно такое руководство нужно нашей команде для прохождения следующих этапов Игр.
Ростовский застыл с открытым ртом. На его лице читалось полное потрясение — он готовился к борьбе, интригам, возможно даже к поединку за власть. Но не к добровольной капитуляции противника. Не к публичной поддержке.
— Но… — начал было кто-то из десятников.
— Тем не менее, — перебил Гдовский, быстро взяв ситуацию под контроль, — обычай должен быть соблюден. Голосование необходимо провести в любом случае. Таковы правила, освященные традицией. Даже если остается только одна пара кандидатов, бойцы должны высказать свою волю.
Я кивнул — ожидаемо и правильно. Взял со стола один из заранее приготовленных камней — гладкий речной голыш размером с перепелиное яйцо. Подошел к корзине Ростовского и демонстративно опустил камень внутрь. Он ударился о дно с глухим стуком, эхом раскатившимся по притихшей палатке.
Затем подошел к все еще ошарашенному Юрию. Тот сидел неподвижно, словно боялся, что любое движение разрушит происходящее, окажется, что это сон или галлюцинация.
— Удачи, командир! — я протянул ему руку. — Веди нас к победе!
Он машинально пожал протянутую ладонь. Хватка была крепкой, но я почувствовал легкую дрожь — Ростовский все еще не мог поверить в происходящее. В его глазах металось множество эмоций — недоверие, подозрение, настороженность, и где-то глубоко — проблеск уважения.
Я притянул его к себе, обняв за плечи — дружеский жест братьев по оружию. И прошептал прямо в ухо, так тихо, что слышать мог только он.
— Но ты не расслабляйся — забег еще не окончен!
Глава 6
Теория, меняющая практику
Протрубил рог, и его низкий, вибрирующий звук вырвал меня из цепких объятий сна. Я проснулся и долго лежал без движения, наслаждаясь шумом от тяжелых капель дождя, бомбардирующих брезент палатки. Каждая капля била по натянутой ткани с глухим стуком, сливаясь в монотонную, убаюкивающую симфонию. Вокруг царила привычная утренняя суета — шорох одежды, сонное бормотание, и дежурные пошлые шутки.
Но мне было наплевать — я больше не командир. Больше не нужно первым вскакивать по сигналу, проверять готовность команды и отчитываться перед Гдовским. Теперь это забота Ростовского. А я — просто один из рядовых кадетов, четырехрунник без должности и ответственности.
Я медленно вылез из спального мешка, чувствуя, как затекшие мышцы протестующе ноют. Холодный воздух палатки обжег разгоряченную после сна кожу, заставив поежиться. Рядом, свернувшись калачиком, спал Свят. На его лице играла блаженная улыбка, а под закрытыми веками быстро двигались глазные яблоки — явный признак яркого сновидения.
Я наклонился и растолкал его, стараясь не быть слишком грубым. После вчерашнего он заслужил хороший сон, но утренний рог не терпит промедления.
— Эй, соня! Подъем!
Свят что-то невнятно пробормотал, перевернулся на спину и попытался натянуть спальник на голову. Я дернул ткань вниз, обнажая его взъерошенную макушку.
— Вставай, говорю! Гдовский нас живьем съест, если опоздаем!
Тверской нехотя приоткрыл один глаз, сфокусировал взгляд на моем лице, и блаженная улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением смущения.
— О том, что тебе снилось, можно не спрашивать! — ухмыльнулся я, указав взглядом на его пах. — Вижу, что ты в порядке!
— Не завидуй! — беззлобно отбрил Тверской, покраснел и согнул ноги в коленях.
Я натянул трусы, чувствуя, как грубая ткань неприятно царапает кожу, выскочил на улицу под дождь и с наслаждением задрал голову к темному небу, подставляя лицо режущим кожу струям. Холодная вода била по лицу тысячами ледяных игл, смывая остатки сна и вчерашнюю кровь, которую я вчера так и не отмыл до конца.
— Поторопитесь! — прогремел голос Гдовского над плацем. — Через пять минут общее построение!
Я помянул Единого во всех позах, которые только смог вспомнить, наскоро совершил привычный утренний моцион — отлил, умылся и почистил зубы под проливным дождем. Цивилизация со всеми ее удобствами осталась далеко позади. Здесь, в лагере, мы жили как наши далекие предки — просто, грубо и без излишеств.
Вернувшись в палатку, я быстро оделся в относительно сухую одежду — грубую холщовую рубаху, такие же штаны и кожаные сандалии. Сухими вещи оставались недолго — стоило выйти на улицу, и они мгновенно намокли, прилипая к телу холодными, неприятными складками.
На площадке уже собирались кадеты. Жалкие остатки некогда многочисленной команды — всего тридцать три человека из восьмидесяти, прибывших в Крепость месяц назад. Мы выстроились перед наставником в две линии, стараясь держать строй несмотря на хлещущий по лицам дождь.
Гдовский стоял неподвижно, словно изваяние. Вода стекала по его массивной фигуре ручьями, но он, казалось, не замечал этого. Мерцание десяти рун на его запястье было отчетливо видно даже сквозь плотную пелену дождя — постоянное напоминание о пропасти, разделяющей нас.
— Команда построена! — отчитался
