Иди.
Что ж, в художке хотя бы можно было отвлечься. Поговорить с ребятами, подумать над композицией.
Но если тебе не везёт, так не везёт по-крупному. Закон подлости всё-таки существует. Пашка это понял, едва Татьяна Павловна объявила тему урока.
– Ребята, ко мне обратилась общественная организация ДОСААФ[1]. Они хотят устроить выставку детских рисунков в честь юбилея кинологического клуба. Так что сегодня ваше задание – нарисовать четвероногих друзей. Тема очень обширная. Вы же знаете, что собакам даже ставят памятники. Они героически отличились во время войны, работают в уголовном розыске и на границе. Выступают в цирке, помогают слабовидящим, да и просто нас любят. С минуты на минуту к нам в гости придёт Ольга Викторовна! Она представитель ДОСААФа и расскажет вам о клубе, о работе с собаками, может быть, какие-то интересные истории, которые помогут вам создать динамичные композиции или портреты. А я пока повешу наглядный материал.
Татьяна Павловна стала крепить на доску распечатки с изображениями разных пород собак, а Пашка впал в ступор, глядя на пустой лист, закреплённый на мольберте.
Ну почему так? Зачем снова?! Он и так старается забыть изо всех сил. Где эта таблетка забвения?!
Пустота заполнилась гневом. Пашка сорвал с мольберта лист ватмана и разорвал его на куски.
– Паша!
Пашка поднял голову.
Ребята повскакивали с мест, Татьяна Павловна смотрела удивлённо и сочувственно.
Ведь он никогда ещё так импульсивно себя не вёл.
У Пашки задрожал подбородок, искривились губы. Опрокинув стул, он выбежал из класса и чуть не сбил в дверях входящую женщину. Слёзы застилали ему глаза. Не хватало ещё разреветься при всех.
И лишь в коридоре он понял, что оставил вещи в кабинете, а без них из художки не свалить.
Возвращаться за ними не хотелось. На душе было тоскливо.
Но тут сзади хлопнула дверь.
Кто-то приобнял Пашку за плечи.
– Пашенька, что случилось?
Голос Татьяны Павловны был мягким, спокойным и полным сочувствия. Пашка молчал, кусая губы. Ему не хотелось рыдать при учительнице.
– Пойдём! Пока Ольга Викторовна занята с ребятами.
Татьяна Павловна решительно потянула Пашку в пустой соседний класс.
Молча усадила за мольберт. Молча прикрепила лист, молча достала банки с гуашью и протянула Пашке большую кисть.
– Если не хочешь говорить – просто выплесни всё, что на душе. Можешь рвать и мять, можешь топтать. Возможно, тебе станет легче, и никто при этом не пострадает.
Пашка нерешительно макнул кисточку в банку с чёрной краской. Ткнул в лист. На белом фоне осталось уродливое пятно, похожее на дыру внутри него.
Казалось, дыра усмехается с листа, и Пашка ткнул ещё раз, чтобы убрать эту издевательскую ухмылку.
Потом ещё раз и ещё!
«На тебе, на!» – Он макал кисточкой во все банки подряд и бил кистью по листу с такой силой, что мольберт упал, и Пашка добивал боль уже на полу.
Никто его не останавливал, он наконец-то выплёскивал весь свой гнев на несправедливость жизни. И смерти.
Растерзанный лист грязным пятном лежал на полу. Руки у Пашки бессильно опустились. Из глаз полились тихие слёзы. Плюхнувшись на стул, сам того не ожидая, он вдруг выложил Татьяне Павловне и про Арго, и про живую воду, и про полицию.
А ещё про родителей, которые не считают его горе таким уж горем.
– Они предлагают мне завести новую собаку, – всхлипнул Пашка, вытирая измазанный в краске нос, – и не понимают, что я не хочу новую. Что мне даже домой не хочется идти, потому что там нет Аргошки. И потом, как можно ещё раз завести собаку? Предать друга? Или снова испытать это?! Почему родители не понимают?
– Значит, не понимают, потому что, возможно, никогда этого не переживали, – грустно сказала Татьяна Павловна. – И им можно позавидовать. Или посочувствовать.
Она села рядом с Пашкой, приобняла за плечи:
– Пашенька, тебе сейчас очень тяжело. Я знаю, каково это. Поверь, я тебя прекрасно понимаю. Моей было пятнадцать лет. Так много и так мало… Прошло два года, а мне до сих пор больно. – Татьяна Павловна потёрла переносицу, как будто хотела сдержать слёзы, но у неё это не получилось, и глаза стали мокрыми и блестящими. – Да, это больно, это… – учительница словно споткнулась, и голос у неё сорвался. Но она собралась с силами и продолжила: – Паша, и так будет долго. Мне сначала казалось, что я больше никогда не заведу собаку, но знаешь, так тоскливо приходить домой, когда на тебя никто не прыгает, не тыкается мокрым носом, не облизывает. Мне этого очень не хватало!
Татьяна Павловна замолчала, а потом улыбнулась и добавила:
– Но теперь у меня снова есть, кому это делать. И мне стало легче. Надеюсь, тебе тоже станет, Паша.
Татьяна Павловна встала.
– Я пойду, проверю, как там ребята, а потом приду, помогу тебе отмыть класс. – Она грустно улыбнулась. – Жаль, что мы не всегда так легко можем смыть наши плохие воспоми-нания.
4
«Будем надеяться, что Татьяна Павловна права», – подумал Пашка.
Прошло уже два месяца после их разговора в пустом классе. Боль притупилась, но не исчезла.
«И возможно, никогда не исчезнет, но будет легче. Особенно теперь», – думал Пашка.
Он погладил фото Аргоши, стоящее на тумбочке около кровати, потом покрепче прижал к груди лохматый тёплый комок. Дотронулся щекой до тёплой макушки. Щенок, повизгивая от восторга и ловко изворачиваясь, лизал Пашке лицо.
Зачем тебе нужна сестра?
Из дневника Любавы
Скажите, кто придумал сестёр?
А тем более двойняшек?
Ну ладно ещё близняшка. Можно прикалываться и путать людей, например. Или учить каждому по одному предмету, а сдавать два экзамена друг за друга. В общем, хоть какая-то выгода.
Но зачем нужна двойняшка, скажите мне хоть кто-нибудь? Да ещё такая, что не только внешне на тебя не похожа, но и характером, вку-сами!
Был бы посторонний человек, ну и фиг с ним – не общайся, и всё, но эта-то всегда рядом! В коляске, в комнате, в садике, в классе! Даже в художку за мной попёрлась, хотя я первая записалась. И целый месяц отходила без неё. Счастье! А всё потому, что она меня бесит, раздражает, выводит из себя! И не слушается, хотя я старше её на целых пятнадцать минут.
Фух!
В общем, у меня крик отчаяния.
Сегодня опять опоздали в художку из-за неё. Видите ли, она создавала образ.
Это надо видеть. Накупила
