совместно нарисовать. Хотя я думала сначала, что она меня убьёт!
Но Татьяна Павловна сказала, что ей нужны ученики целые и невредимые. И кровопролития она не потерпит.
В общем, Любава пару раз даже выбегала в коридор выпустить пар. Это типа потому, что я её бесила, а орать на меня в классе она не могла.
А я вовсе и не бесила. Просто рисовала!
Но ничего, потом она успокаивалась и возвращалась, и работа у нас всё-таки получилась хорошая.
Татьяна Павловна сказала, что мы молодцы.
Из дневника Любавы
Сегодня шли в художку, как обычно. Несколько раз я порывалась уйти вперёд, но всё равно почему-то получалось, что мы оказывались рядом. Ну глупо идти отдельно, если мы двигаемся из пункта А в пункт Б по одному марш-руту.
Опять эта дурында нарядилась в очередной анимешный наряд. Еле-еле весны дождалась, чтобы свои туфли кукольные надеть. Уже забыла, видимо, как они ей осенью чуть ноги до кости не стёрли.
Платье розовое. На голове – ушки. В общем, при параде. В школу-то в таком виде не пускают, так она в художку наряжается. Татьяна Павловна не против самовыражения.
А вот некоторым это о-о-очень не нравится. У нас тут недавно целый скандал был, когда в торговых центрах города стали устраивать разборки из-за одежды. То ли били парней в клетчатых штанах, то ли клетчатые штаны лупили кого-то. Я не очень-то вникала, потому что я пацифист и против насилия. Ну, только если это не твоя сестра, которая достаёт и бесит. И то я её не бью!
В общем, шли мы себе в художку, никого не трогали. Музыку слушали. Я, как обычно, впереди, Уля сзади телепается.
Как вдруг навстречу выходят три девчонки. На вид лет тринадцати. Я их раньше не видела, ну и прошла мимо. И тут одна девчонка, самая крупная, на Улю рукой показывает и что-то своим подружкам говорит, а те ржут.
Терпеть не могу конфликты. Я уже хотела дальше идти, но тут сквозь музыку слышу, как девицы что-то Уле говорят. Оборачиваюсь и вижу, что они окружили сестру и не дают ей пройти.
– И чего ты так вырядилась? Ты что, китаёза? Ты не патриот?
У меня чуть уши в трубочку не свернулись от этого бреда. А Ульяна стоит растерянно и моргает своими накрашенными глазюками.
Тут одна сорвала с её головы ушки. А вторая за папку так дёрнула, что та свалилась с Улиного плеча и раскрылась, потому что эта дурында опять не застегнула молнию. Рисунки полетели на землю.
Девки нагло хохочут и топчут ногами работы.
Наконец я очнулась. Заорала как потерпевшая и, забыв, что я пацифист, кинулась в бой.
Сама не помню толком, что было, но вдруг услышала крик какой-то женщины, очнулась и поняла, что мы стоим с Ульяной вдвоём. Девки удрали, у меня болит губа, а у моей папки одна ручка оторвана. Ульяна рядом всё так же глазами хлопает.
Я ей говорю:
– Дура ты, дура! Вот к чему твои анимешные наряды приводят! Теперь все работы в пыли!
А она мне отвечает:
– Сама ты, сестричка, дура. – И вдруг обнимает меня крепко-крепко!
Из дневника Ульяны
Татьяна Павловна увидела Любавину разбитую губу и мою испачканную папку, распереживалась. Достала аптечку. Стала перекисью обрабатывать.
– Что случилось? – спрашивает. – Споткнулась, упала, стукнулась?
Я, конечно, всё ей сразу рассказала, хоть Любава просила ничего не говорить. Но как тут промолчать?!
Да и Любава меня заткнуть не успела. Ей не до этого было. У неё губу от перекиси щи-пало.
Татьяна Павловна послушала и говорит:
– Ничего себе, Любава, как ты за сестру вступилась!
А Любава сквозь ватку бурчит:
– Так они, представляете, хотели работы угробить! А там, между прочим, и наша общая была! А скоро просмотр!
Тогда Татьяна Павловна с улыбкой спраши-вает:
– Так ты ради искусства, значит, пострадала?
Тут Любава тоже улыбнулась, скривила рот (это у неё губа болит потому что) и ответила:
– Ну и ради сестры немножко тоже.
В общем, я тут подумала. Иногда хорошо иметь старшую сестру. Даже если она взрослее тебя на целых пятнадцать минут.
Я буду преподавать французский
1
За окном тихо падал снег. Огромные хлопья лепились к стеклу, и улица уютно укутывалась в белое.
И хотя до каникул оставались ещё две долгие, тягучие недели, настроение было уже предпраздничное и совсем не рабочее.
– Как в волшебной сказке или песне, – сказала Лидочка, глядя в окно.
– А я знаю красивую французскую песню про снегопад, – задумчиво протянула Соня.
– Так спой! – предложила Татьяна Павловна.
– Ой, нет. – Соня смутилась. – Я пою не так хорошо, как Лида.
– Зато по-французски. Очень хочется послушать.
– Ну ладно, только я тогда просто прочитаю.
И Соня с чувством продекламировала стихотворение, стараясь передать всю его красоту, как учила её репетитор по французскому языку Мария Васильевна.
– Как здорово! – восхищённо сказала Татьяна Павловна. – У нас в школе только немецкий преподавали, а мне всегда нравился французский. Звучный язык. И ты так хорошо на нём говоришь. Вы в школе его изучаете?
Соня отрицательно помотала головой:
– Нет, в школе мы английский учим. А французским я дополнительно занимаюсь. Мне очень нравится.
– Ты, наверное, на иняз поступать будешь? – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнесла Татьяна Павловна.
– Нет! – снова ответила Соня смущённо. – Я на механико-математический пойду.
– Э-э-э… – Карандаш Татьяны Павловны, которым она показывала Паше, как правильно нарисовать еловую ветку, замер у неё в руках. – На мехмат? Ты уверена?
Класс загалдел. Катин голос был громче всех:
– Соня, ты чего? Ты же сама говорила, что математика – это не твоё и у тебя с точными науками проблема! Как же ты собираешься поступать на мехмат?
Соня как можно безразличнее пожала плечами:
– Есть же репетиторы.
– Соня, но почему ты так решила? – осторожно спросила Татьяна Павловна.
– Просто мой папа закончил мехмат, и брат туда поступает. Папа сказал, что он будет очень рад, если и я пойду по его стопам.
– А ты сама-то чего хочешь?
Соня серьёзно посмотрела на учительницу:
– Я бы хотела преподавать в школе французский. Но родители считают, что это глупо, потому что этим много не заработаешь. А я не хочу их разочаровывать. Так что буду дополнительно заниматься математикой и стану как Софья Ковалевская.
– О боже! – воскликнула Катя. – Хорошо хоть, моя мама адекватно оценивает мои способности и понимает,
