— Нет, монсеньор, — ответил де Пейрак, — но я считаю, что лучший способ уберечься от яда — это ничего не класть в свой бокал, а все отправлять внутрь, в желудок.
— Что вы хотите этим сказать?
— Только это: каждый день принимайте ничтожно малую дозу какого-нибудь смертельного яда.
— И вы так делаете? — с ужасом воскликнул архиепископ.
— С самых юных лет, монсеньор. Вы же знаете, что мой отец стал жертвой какого-то флорентийского зелья, а ведь жабий камень, который он бросал в свой кубок, был размером с голубиное яйцо. Моя мать была женщиной без предрассудков и нашла верный способ защитить меня от подобной участи. От одного раба-мавра, привезенного из Нарбона, она узнала, как защититься от яда ядом.
— В ваших рассуждениях всегда есть нечто парадоксальное, и это беспокоит меня, — сказал епископ озабоченно. — Поговаривают, будто вы стремитесь реформировать буквально все, однако каждый знает, сколько несчастий церкви и королевству принесло одно только слово — Реформация. Ну зачем вы используете метод, в котором у вас нет никакой уверенности, вместо того чтобы прибегнуть к проверенным средствам? Конечно, для этого жабий камень и рог единорога должны быть настоящими. Множество шарлатанов ради наживы торгуют вместо них невесть чем. Но, к примеру, мой знакомый монах Беше, францисканец-риколлет, — видный ученый и занимается по моему поручению алхимией; он мог бы достать вам превосходные противоядия.
Граф де Пейрак слегка наклонился, чтобы посмотреть на архиепископа, и его густые черные локоны скользнули по руке Анжелики. Она резко отпрянула, но в тот же миг поняла, что ее муж не носит парик и эта густая шевелюра его собственная.
— Любопытно узнать, — сказал граф, — откуда он сам их берет. Будучи студентом, я увлекался препарированием и вскрыл немало жаб, но мне так и не удалось найти в их мозге этот удивительный защитный камень, прозванный «жабьим», который, как утверждают, должен находиться именно там. Что касается рога единорога, то вот что я вам скажу: я объехал весь мир, и я убежден, что единорог — это мифологическое животное, вымышленное, проще говоря, в природе не существующее.
— Есть вещи, о которых нельзя судить с уверенностью, мессир граф. Необходимо оставить место тайне и не заявлять, будто знаешь все.
— Лично для меня остается тайной то, — медленно произнес граф, — как человек вашего ума может всерьез верить таким… выдумкам…
«Боже, — подумала Анжелика, — я еще никогда не слышала, чтобы со служителем церкви, да еще самим архиепископом, разговаривали так вызывающе!»
Она по очереди смотрела то на одного, то на другого собеседника, взгляды которых скрестились. Муж первым заметил, как сильно она взволнована, и улыбнулся ей. Улыбка причудливо сморщила его лицо, но зато явила белоснежные зубы.
— Простите, мадам, что мы затеяли спор в вашем присутствии… Монсеньор и я — давние враги.
— Я никого не считаю своим врагом! — возмущенно воскликнул архиепископ. — Что вы знаете о милосердии, которое живет в сердце у каждого слуги Божьего? Если вы меня ненавидите, то у меня нет к вам ненависти. Но я беспокоюсь о вас, как беспокоится пастырь о заблудшей овце. И если вы не прислушаетесь к моим словам, то я сумею отделить зерна от плевел.
— О! — воскликнул граф де Пейрак с каким-то пугающим смехом. — Вы истинный наследник Фолькета[13], этого епископа и соратника ужасного Симона де Монфора[14], который возводил костры для альбигойцев и сжег дотла утонченную цивилизацию Аквитании! Прошло уже четыре столетия, как Лангедок оплакивает разрушенное варварами великолепие и трепещет от рассказов о пережитых ужасах. Я потомок древнейшего тулузского рода, во мне течет кровь лигуров и вестготов[15], и я содрогаюсь, когда смотрю в ваши голубые глаза северянина. Вы — наследник Фолькета и потомок тех грубых варваров, что насадили здесь у нас нетерпимость и фанатизм, — вот что я читаю в ваших глазах!
— Моя семья одна из древнейших в Лангедоке! — поднимаясь, вскричал архиепископ с таким сильным южным акцентом, что Анжелика с трудом разобрала слова. — Вы же прекрасно знаете, наглое чудовище, что половина Тулузы принадлежит мне по наследству. Уже века мы владеем тулузскими фьефами[16].
— Четыре века! Всего лишь четыре века, монсеньор! — воскликнул Жоффрей де Пейрак, тоже вставая. — Вы приехали сюда в повозке Симона де Монфора с проклятыми крестоносцами! Вы — захватчик! Северянин! Северянин! Что вы делаете за моим столом?..
Анжелика в ужасе спрашивала себя, не начнется ли сейчас драка, но при последних словах графа Тулузского неожиданно раздался всеобщий взрыв смеха. Архиепископ тоже улыбнулся, но его улыбка была натянутой. И, тем не менее, когда Жоффрей де Пейрак хромая подошел к прелату и склонил свою высокую фигуру в знак извинений, тот милостиво протянул графу для поцелуя свой пастырский перстень.
Анжелика была настолько сбита с толку, что не могла в полной мере разделить всеобщее веселье. Слова, которые только что бросили друг другу в лицо эти мужчины, отнюдь не были пустяками, но справедливости ради надо сказать, что на Юге смех часто был всего лишь яркой прелюдией самых страшных трагедий. Неожиданно Анжелика погрузилась в полную неистовых страстей жизнь, о которой ей с детства рассказывала кормилица Фантина. Благодаря ей она не будет чувствовать себя совсем чужой в этом обществе, где привыкли бурно выражать свои чувства.
— Не мешает ли вам дым табака, мадам? — внезапно спросил граф, наклоняясь к ней и пытаясь поймать ее взгляд.
Она отрицательно покачала головой. Тонкий аромат табака лишь усилил ее печаль, она вспомнила старого Гийома, сидящего у очага в большой кухне Монтелу. Старый Гийом, кормилица, и все, что казалось родным, неожиданно стало таким далеким.
В саду заиграли скрипки. И хотя Анжелика смертельно устала, она, не раздумывая, согласилась, когда маркиз д'Андижос пригласил ее на танец. Желающие потанцевать собрались в просторном, выложенном плитами внутреннем дворе у фонтана, от которого веяло свежестью. В монастыре Анжелика выучила достаточно модных па, чтобы не чувствовать себя неловкой среди дам и сеньоров этой весьма светской провинции, многие из которых к тому же подолгу жили в Париже. Сегодня она впервые танцевала на настоящем балу и уже начала входить во вкус, но вдруг возникло какое-то замешательство. Стремительный напор толпы, устремившийся к месту банкета, разъединил танцующие пары. Многие возмущенно протестовали, но кто-то крикнул:
— Он будет петь!
