стал из себя корчить. Семья у нас была большая: две сестры и три брата. И все младшенькие. Вот и пошел работать в колхоз на склад. Зерно лопатой кидать. Я никогда ростом не отличался, а тогда и подавно. Глянет бригадир: куча зерна, а работника и не видать. Потом пришли немцы. Линия фронта почти рядом была. А бригадир наш Ванька Дегтярев собрал отряд партизанский. Мы там все почти дети были. Так с Валей и подружились. Она тогда была ух, какая! У нее все померли с голоду. Зима в тот год лютая была, а фашисты корову последнюю забрали…
Он замолчал. Я тоже молчала, пронизанная в самое сердце той болью, которая была слышна в его словах. Прошли годы, десятилетия, а память помнит и скорбит о тех, кого мы когда-то потеряли. Мне за свои двадцать пять лет еще не приходилось никого хоронить, кроме бабушки. Не представляю, даже не хочу представлять, как они все это вынесли. Наверное, потому, что очень хотелось жить. Потому это поколение так жадно до любви и радости. Они научились ценить кратчайшие мгновения счастья, тогда как мы попусту бросаем их на ветер в своем сытом и довольном существовании.
Дед Сеня привычным движением перевернул шампуры и вдруг улыбнулся.
– Я влюбился в Валю сразу. Как в книжках – с первого взгляда. А она все на командира заглядывалась. Но я упёртый всю жизнь, как баран. Сказал – люблю, значит – люблю.
– А она? – заинтригованная спросила я.
– Валя всё правильную из себя строила, – дед весело хмыкнул, – недотрогу. Все пацаны в отряде знали, что, если полезешь к ней, то просто бланшем под глазом не отделаешься. Боевая Валька была. Как на диверсию идти – она в первых рядах. Нас часто на развертку вместе отправляли. Оба худенькие, маленькие. Везде пролезем, всё узнаем.
– А когда она обратила на вас внимание?
Старик снова тяжко вздохнул.
– Беда приключилась с Валюшей. Дом родительский сгорел. Она ж гордая была. Говорила, что у тетки живет. А я смотрю – всё мёрзнет и мёрзнет. Словно никак согреться постоянно не может. Так и понял, что соврала она. Взял ее молчком за руку и к матери в дом привел.
– А мать? – у меня сердце замерло от переживаний.
– А что мать, – он улыбнулся, – она у меня добрая была. Увидела, как я Валю за руку держу, поняла, что в дом невесту привел.
Ребра уже приготовились. Мы с баб Валей уселись на лавку. Дед Сеня налил по стопке самогонки доморощенной. Мурка запрыгнула мне на колени и свернулась в урчащий клубок. Я мирно гладила ее по шерстке и думала, что никогда в жизни не чувствовала такого умиротворения. Словно, наконец, после долгих поисков, вернулась домой.
Глава 3
Кто сказал, что понедельник – день тяжелый? Понедельник – это нереально тяжелый день. Особенно после таких шикарных выходных. Собиралась на работу с огромным скрипом. Сегодня запланировала для себя экскурсию на ферму, поэтому сильно разряжаться не стала. Натянула все те же джинсы и кроссовки, подхватила сумку и выбежала из дома к Белочке, которую любовно гладил по фарам дед Сеня.
– Хорошая у тебя машина, Николавна, – заметил он. – И кушает совсем немного. Прям как ты.
– Мы с Белкой такие… – простодушно откликаюсь я и сажусь за руль.
Подбросила деда Сеню к конторе и поехала искать ферму. Вся в предвкушении весело подпевала радио и постукивала в ритм по баранке, пока не добралась до конечного пункта назначения. Настроение сразу сошло на нет, потому как зрелище, представшее перед моими глазами, мягко говоря, меня сильно разочаровало.
«Статус» – очень богатая компания, и, глядя на полуразвалившиеся коровники образца пятидесятых годов прошлого века, я недоумевала. Может, новую ферму они где-то в другом месте построили? Первые же расспросы у сторожей на КПП развеяли последние надежды. Это и вправду была собственность компании «Статус».
Меня беспрепятственно пропустили на территорию. Белочку припарковала у большой кучи сена и пошла. И чем дольше шла, тем больше недоумевала. Все выглядело настолько бедно и убого, что в голове было только одно слово – «капец». Здания, хоть и свежевыбеленные, слегка заваливались на одну сторону. В крышах зияли дыры. Силос трамбовал допотопный трактор прямо под открытым небом. Склад с кормами – это вообще какая-то мусорка. А я еще внутрь не заходила!
– Добрый день, – обратилась я к дородной женщине, которая наперевес с ведром шла по дороге. – Где я могу найти заведующую?
Женщина непонимающе уставилась на меня и что-то пробормотала не на русском, пожимая плечами. Я мысленно закатила глаза. Нет, это же не капец, это полный писец, пушистый и толстый. Таджики, а, судя по отсутствию элементарного знания русского языка, еще и нелегалы.
– Ладно, – прошипела сквозь зубы и потопала дальше.
Внутри все выглядело не менее старо и потрепано, чем снаружи. Но поразило совсем другое. Везде была просто сияющая чистота, так не свойственная для подобных производств. Коровы – это всегда много вонючего навоза, кислого силоса и жирных мух. Зашла в коровник и прошлась по слегка припорошенному мелом бетонному полу. Коровы были самые настоящие русские, как в деревнях у бабушек. Никаких голландских рогатых, канадских кудрявых или американских черных.
Заведующая нашлась в лаборатории. Это была высокая худая женщина со строгим взглядом. На ней была цветастая косынка и белый халат. Прямо передовичка из далекого прошлого. Хоть сейчас на плакат времен СССР.
– Нина Ивановна, – представилась она, окидывая меня хмурым взглядом.
Понятно. К экономистам и тут предвзятое отношение.
– Какая у вас тут чистота! – совершенно искренне хвалила заведующую я, пока мы неспешно шли по галерее, соединяющей первый и второй бокс. – Не представляю, каких трудов вам стоит управляться здесь, да еще в таких тяжелых условиях. Я, знаете, работала во многих местах, но нигде животные не были такими откормленными, чистыми, – провела по боку крайней к себе буренки. – Хоть сегодня на выставку!
Нина Ивановна от похвалы покраснела и оттаяла. Еще немного откровенной лести – и она моя.
– Ох, тяжело, Евгения Николаевна. Каждый литр буквально отвоевываем.
Мы стояли в самом центре коровника, и мне было отлично видно, как к воротам подъехал трактор с телегой. Щуплые таджики принялись снимать с нее мешки и рассыпать по кормушкам муку. Ей богу, как в каменном веке!
– А почему у вас нелегалы работают? – спросила я, неодобрительно поглядывая на чурбанов.
– Кто идет, тех и берем, – равнодушно пожала плечами женщина. – Условия у нас тут, сами понимаете, не очень. Местные идут работать с большой неохотой. Кому охота в навозе ковыряться? Вот и приходится выбирать: либо алкашня местная, либо музурбеки нерусские.
– А почему реконструкцию не провели? Поставили хотя бы элементарно молокопровод, убрали кормушки допотопные, – попинала железное корыто под ногами, намекая на свое
