узнавая женщину, смотрящую на меня в ответ. Черное платье облегает каждый изгиб, который я обычно прячу под свитерами и джинсами, вырез опускается достаточно низко, чтобы моя мать упала в обморок, если бы могла меня видеть. Подол заканчивается на середине бедра, открывая больше ног, чем я показывала на публике с... ну, никогда.
— Черт возьми, — шепчу я, поворачиваясь, чтобы увидеть, как ткань облегает мою попку. Я купила это платье вчера спонтанно, зайдя в бутик, где никто не узнает дочь губернатора, расплатившись наличными, чтобы это не появилось в выписке по кредитной карте.
Моя соседка по комнате Зои назвала бы это предсмертным желанием. Папа, вероятно, приказал бы убить Луку. Эта мысль посылает запретный трепет.
Я прыскаю духами на запястья и шею, чем-то более тяжелым и чувственным, чем мой обычный легкий цветочный аромат. Продавщица назвала их «соблазн в бутылочке» и подмигнула, когда я покраснела. Теперь я понимаю, почему. Запах темный и насыщенный, как виски с ванилью, с оттенком чего-то опасно взрослого.
Мои пальцы слегка дрожат, когда я застегиваю ремешки новых туфель на шпильке — четыре дюйма опасной высоты, к которой я не привыкла. Я пошатываюсь, когда встаю, делаю несколько пробных шагов по комнате. Если я собираюсь играть в эту игру с таким мужчиной, как Лука Равелло, я отказываюсь делать все наполовину.
Воспоминание о нем в кафе вчера накатывает волнами — как он возвышался надо мной, его присутствие заполняло комнату, как дым, одновременно удушающее и пьянящее. Как его голос упал, когда он сказал мне надеть то, что покажет, что я прячу. Голод в его глазах, который должен был испугать меня, но вместо этого заставил что-то жидкое и горячее собраться между бедер.
Я хватаю телефон, чтобы проверить время. Без четверти семь. Зои думает, что я в библиотеке, ложь, которая была кислой на языке, но сорвалась достаточно легко. Я печатаю быстрое сообщение Луке.
Я: Можешь встретить меня у церкви Святого Августина на Лафайетт? В 7:15?
Его ответ приходит почти мгновенно, заставляя мое сердце подпрыгнуть к горлу.
Лука: Я буду ждать, малышка.
Малышка. Простое слово, от которого подкашиваются колени. Я никогда не была чьей-то малышкой — для отца я «милая», для матери — «дорогая», для всех остальных — «мисс Мур». Но малышка... это совсем другое. То, от чего я сжимаю бедра, против внезапной боли.
Я наношу последний слой помады — красной, смелой, непохожей на тот бледно-розовый блеск, который обычно ношу — и хватаю маленький клатч. Ключи, удостоверение личности, сто долларов наличными и тюбик помады. Вот все, что я беру с собой в мир Луки Равелло сегодня вечером.
Коридор, к счастью, пуст, когда я выскальзываю, каблуки цокают по линолеуму. Я иду черным ходом, избегая главного холла, где кто-то сможет меня увидеть и запомнить. Дочь губернатора не носит платья, которые едва прикрывают задницу, или туфли на каблуках, от которых ноги кажутся длиной в милю. Дочь губернатора не ускользает тайком на встречи с мужчинами вдвое старше себя, которые смотрят на нее так, будто хотят поглотить целиком.
Но сегодня вечером я не дочь губернатора. Сегодня вечером я просто Лили — женщина, следующая зову чего-то темного и голодного, что жило во мне годами, чего-то, на что я никогда не смела обращать внимание, пока не увидела тоже самое в глазах Луки.
Ночной воздух целует мои голые плечи и скользит между бедер, как прохладный шелк, вызывая мурашки, которые покалывают при каждом торопливом шаге. Я вжимаюсь в тени между уличными фонарями, далекий бас из ночного клуба пульсирует в ритм с моим грохочущим сердцем. Мои соски твердеют под тонкой тканью платья — от холода или от предвкушения, уже не могу сказать. Каждая проезжающая машина заставляет меня вздрагивать, фары грозят выставить напоказ эту версию меня самой: губы, припухшие от нервного покусывания, зрачки, расширенные от желания, аромат соблазнительных духов, смешанный с мускусом моего собственного возбуждения.
Церковь Святого Августина появляется в поле зрения, ее каменный фасад освещен на фоне темнеющего неба. И там, прислонившись к элегантной черной машине, которая, вероятно, стоит больше, чем все мое образование, стоит Лука. Даже издалека я чувствую вес его взгляда, когда он останавливается на мне, скользя вниз по моему телу, как физическое прикосновение.
Я на мгновение спотыкаюсь, каблук застревает в трещине на тротуаре. Пульс бьется в горле, когда нахлынывают воспоминания — его силуэт на приеме у отца, бокал с шампанским, свисающий с длинных пальцев, его взгляд, скользящий по мне, как теплый мед. В то же время голоса политиков затихают до белого шума вокруг нас. Это безумие. Но вместо того чтобы отступить, мои ноги несут меня вперед, каждый шаг более намеренный, чем предыдущий, ткань моего платья шепчет о бедра, когда я двигаюсь к нему, как компас, находящий север.
Когда я подхожу ближе, ночной воздух скользит между нами, донося до него мой аромат. Его челюсть сжимается, ноздри слегка раздуваются, когда он вдыхает. Его взгляд путешествует от моих лодыжек вверх по ногам, задерживаясь на подоле платья, затем поднимается выше туда, где ткань облегает мои бедра, талию, округлости груди.
— Лили, — говорит он, когда я достигаю его, мое имя, как темный мед на его языке. Он стоит так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела, хотя он не касается меня. Его дыхание касается моего уха. — Ты выглядишь... неожиданно.
— В хорошем смысле или в плохом? — спрашиваю я, пытаясь изобразить уверенность, несмотря на дрожь в голосе.
Его рот задерживается возле моего виска, достаточно близко, чтобы я почти могла почувствовать вкус виски в его дыхании.
— Восхитительно неожиданно. — Он открывает пассажирскую дверь, его пальцы касаются моих, когда он берет меня за руку. — Последний шанс уйти.
Я встречаю его взгляд, находя смелость в жаре, который вижу там.
— Я здесь, разве нет?
— Верно. — Он жестом указывает на открытую дверь. — Садись, малышка. Ночь только начинается.
Я скольжу на кожаное сиденье, платье задирается на бедрах, когда я это делаю. Я не одергиваю его и не пропускаю того, как его глаза следят за движением, прежде чем он закрывает дверь. Мое сердце колотится о ребра, когда он обходит машину к месту водителя, каждый инстинкт кричит, что я совершаю ошибку.
Но когда он скользит рядом со мной, наполняя машину своим присутствием и этим пьянящим ароматом дорогого одеколона и сырой мужественности, мне становится все равно. Какими бы ни были последствия этой ночи — а последствия будут, я не настолько наивна, чтобы
