ворохом сплетен, кто к кому неровно дышит, кто к кому подкатывает и всё прочее в том же духе. Как и положено в маленьком, но дружном и спаянном коллективе.
«Как я удачно пить бросил!» — Про себя отметил укладывающийся спать участковый: «Тоже бы небось не удержался, стал жаловаться на тяготы оперативно-розыскной работы в условиях крепостного права, без доступа к материально-технической базе и привычного инструментария под рукой. Ладно хоть доча с врачами крутится, свой судмедэксперт и патологоанатом в одном флаконе в семье будет. А если брата во внимание принять — то ещё анестезиолог и специалист по ядам, самородок-самоучка…»
А утром его растолкал всклокоченный ото сна Расул, с паникой в глазах:
— Серёга, у нас труп, возможно криминал! По коням!
«Да вашу ж медь!» — Сокрушался неспешно одевающийся Серёга. А куда торопиться, зима на улице, тело не испортится: «Вот как чуял, вчера в ночь хотел в Златоуст выехать! Возись сейчас со жмуриком левым, время теряй!» Затребовал кофе, позавтракал и лишь окончательно проснувшись — отправился в сопровождении казаков на место преступления.
Картина произошедшего была интернациональной и и обычной для всех времен — раздетый и разутый, со следами побоев труп с проломленной головой. «Ну разве что в наше время раздевать и обувь снимать не стали, зато лишние зацепки в деле» — Сделал зарубку в памяти: «Как же его отделали то беспощадно! Тут не просто ограблением пахнет, а даже местью на почве лишней неприязни!»
— Купец это из местных, — сбоку появился Пантелей. — к вдовушке одной похаживал, о чем весь город знал почитай. Пошли Серёга, я тебе ещё кой- чего покажу.
Увлекая атамана от места преступления, сотник рыкнул на казаков, чтоб отстали и не мешались. Те пристроились в кильватере, стараясь не отсвечивать и в то же время не упускать начальство из поля зрения.
— Дрянь человек был, а не купец! — наконец заявил Пантелей Серёге, отойдя метров на двести от место убийства. И ткнув пальцем в истоптанный, с клюквинами крови снег на обочине. — А туточки его, значит, второй раз оприходовали. Не до смерти, так, досаду выместили…
— А в чем его косяки заключались, что его этак два раза смертным боем били? — Задумчиво вопросил Серёга и тут же встрепенулся. — Второй говоришь⁈ А где первый тогда, недалеко от бабы евонной? Его чо, по улице гнали и три раза били-били, пока окончательно не добили⁈
— Почти, да погодь, куда ты торопишься, Сярожа! Сейчас всё обскажу обстоятельно! — Пантелей, по косвенным признакам, знал о произошедшем смертоубийстве гораздо больше, чем успел выложить. И судя по скудости и неторопливости предоставляемых сведений, как бы не личная заинтересованность, а то и соучастие были тому причиной. Серёга поощрительно кивнул ему, показывая, что весь во внимании. — Значица, с гнильцой был покойничек. Товар подпорченный ссуживал охотно, а затем драл за него с процентами. Особливо инородцев обдирал как липку, по зиме, пользуясь бедственным положением.
Пройдя ещё метров сто пятьдесят в молчании, Пантелей остановился и глухо признался:
— Проучить мои его решили, шутейно! Заголили спину, в рот шапку сунули, да плетей всыпали щедро. Ну может кто ещё добавил чем, в запале. Но клянутся, что не до смерти и не покалечили!
— Это понятно, что не до смерти, — согласился участковый. — раз ещё его потом два раза отоварили. Пойдем обратно? А про второй случай что скажешь?
— Прохожих знамо встретил! — Проявил чудеса дедукции сотник. — Может помощи попросил, али сами решили христианское сострадание проявить. Да признали и тоже душу отвели. Вот тут его поваляли чутка, затем он встал и дальше пошел.
— Так а кто его убил тогда? Есть версии и предположения? — Серёга стал злиться, чувствуя себя свадебным генералом. — Пантелей!
— Так варнаки наши, окромя них некому! — оправдал его ожидания сотник. — Вчера в трактире две кумпании гуляло, Ваньки Рваного и Васьки Ухаря! Если бы крестьяне али мещане убили, то не стали бы обирать подчистую, а тут и исподнее сняли. Токмо ведь концов не найти, энти каторжане вещи то не домой понесли, а прикопали в снегу на отшибе.
— А что тебя смущает то, сотник? — Удивился Серёга. — Бери за жабры уголовников всем скопом и ищи правды, тут не мне тебя учить!
— А энтих тоже искать, что его после моих встретили?
— А зачем? Добропорядочные горожане проявили свою активную гражданскую позицию, побольше бы таких неравнодушных! Да ну тебя, Пантелей! Мне в заводы ехать надо, а тут ты с панталыку сбил! Давай без меня с ними, как тут у вас принято…
Глава 5
Глава 5
Российская Империя, февраль 1797 г.
Недовольство крестьян непомерной барщиной и сопутствующими ей издержками подспудно копилось давно. В той истории, из которой попали сюда наши герои — Брянское восстание началось 26 ноября 1796 года, после принесения присяги Павлу 1, в деревне Ивановой. Тогда крестьяне на сходке приняли приговор о том, что они с сего дня уже не являются крепостными графа Апраксина, а переходят по решению мирского схода в разряд казенных.
В этой ветви истории всё произошло так же, разве что эксцессов было побольше — и крестьяне были взбудоражены долетавшими из столиц противоречивыми известиями, и управляющие с господами испытывали неуверенность. Двух выборных из крестьян, Андрея Миронова и Конона Чернова — снабдили тридцатью пятью рублями и отправили в Санкт-Петербург с челобитной. А до их возвращения остановились господские работы, включая винокуренный завод, а на все распоряжения господина Апраксина и его служащих — положили огромный болт.
За полтора месяца бунт охватил более пятидесяти верст в окружности и перекинулся на владения княгини Голициной. Волнениями было охвачено тридцать восемь деревень и сел и около двадцати тысяч крестьян. Выборные ещё только подбирались к столице, а бывшие крепостные Апраксина под предводительством Емельяна Чернова уже приняли на сходе мирской приговор: «А ежели-де те господари, кои по придирчивости и изъяну дерзкие на руку и до избиения мужиков охочие, так в огне сжигати…»
В вотчине Голициной все началось с деревни Кокоревки, жители которой во главе с Иваном Куркиным, воодушевленные успехом и безнаказанностью соседей — сходу принялись наверстывать упущенное. Разгромили контору винокуренного завода, конфисковали казну и сожгли кабальные акты. В начале января был занят центр имения —
