а дневная с ужасом понимает, что ей предстоит пережить следующие двенадцать часов.
Тарасов и Зиновьева выглядели так, будто их переехал трамвай. Потом сдал назад и переехал ещё раз. Мешки под глазами, помятая одежда, пустые стаканчики из-под кофе на столе — штук пять или шесть.
Семён и Коровин, заступающие на утреннюю смену, смотрели на них с сочувствием.
— Ну, как дежурство? — спросил Коровин, усаживаясь за стол и доставая из сумки термос с чаем. — Тихо было?
Тарасов и Зиновьева переглянулись. В их взглядах мелькнуло какое-то странное предвкушение.
— О, вы удивитесь, — Тарасов хмыкнул. — Пациенту во втором боксе. Будет вам сюрприз.
— Большим сюрпризом, — добавила Зиновьева с ехидной улыбкой. — Готовьтесь проявлять чудеса милосердия.
Семён нахмурился.
— Что за пациент? Кто-то сложный?
— Можно и так сказать, — Тарасов потянулся, хрустнув позвоночником. — Сложный. Очень сложный. Во всех смыслах.
— Да хватит вам интриговать! — не выдержал Коровин. — Говорите уже, кто там!
— А вот и не скажем, — Зиновьева встала и начала собирать свои вещи. — Сами увидите. Мы не хотим портить вам удовольствие.
— Какое удовольствие?
— От осознания, — она сделала театральную паузу, — что жизнь — штука непредсказуемая. И враги иногда становятся пациентами.
Семён побледнел. До него начало доходить.
— Погодите… Вы же не хотите сказать, что…
Договорить он не успел.
Дверь ординаторской распахнулась, и на пороге возник человек, при виде которого все разговоры мгновенно стихли.
Корнелий Фомич Мышкин.
В форме Инквизиции. Со значком на груди и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Доброе утро, господа лекари, — произнёс он. Голос был ровным, официальным. Никакой вчерашней теплоты и добродушия. — Надеюсь, не помешал?
Тарасов вытянулся по-военному — рефлекс, который, видимо, остался с армейских времён.
— Здравия желаю. Что-то случилось?
Мышкин проигнорировал его вопрос. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на каждом из присутствующих и остановился на Зиновьевой.
— Александра Викторовна? — он слегка наклонил голову. — Будьте добры, пройдёмте со мной. Есть пара вопросов по вчерашнему вечеру.
Зиновьева застыла. Её лицо побледнело так быстро, словно из неё разом выкачали всю кровь.
— Я… — она сглотнула. — Какие вопросы?
— Рутинные, — Мышкин улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — Просто уточнить кое-какие детали. Это не займёт много времени.
— Но…
— Александра Викторовна, — голос Мышкина стал чуть жёстче. — Я не арестовываю вас. Пока. Я просто прошу ответить на несколько вопросов. Вы же хотите помочь следствию?
Зиновьева молча кивнула. Собрала сумку дрожащими руками и направилась к двери.
Тарасов шагнул вперёд.
— Стойте! Она всю ночь работала, она устала! Нельзя ли перенести…
— Нельзя, — отрезал Мышкин. — Следствие не ждёт. И вам, господин Тарасов, я бы тоже посоветовал никуда не уходить. К вам у меня тоже будут вопросы. Позже.
Он развернулся и вышел. Зиновьева последовала за ним, бросив на коллег взгляд, в котором читались страх и непонимание.
Дверь закрылась.
В ординаторской повисла тишина.
— Что это было? — спросил Семён шёпотом, словно боялся, что Мышкин услышит его через стену.
— Понятия не имею, — Тарасов медленно опустился на стул. — Но мне это не нравится. Совсем не нравится.
Коровин молча налил себе чаю. Руки у него тоже дрожали.
* * *
Кабинет главного врача. Это же утро.
Анна Витальевна Кобрук открыла дверь своего кабинета и замерла на пороге.
В её собственном кресле, за её собственным столом сидел человек.
Игнатий Серебряный выглядел так, будто не спал неделю. Лицо серое, осунувшееся, под глазами залегли тёмные круги. Но в самих глазах горел какой-то лихорадочный огонёк человека, который наконец-то нашёл то, что искал.
— Доброе утро, Анна Витальевна, — он улыбнулся. Улыбка была усталой, но довольной. — Простите за вторжение. Дверь была открыта.
— Она была заперта, — возразила Кобрук, закрывая за собой дверь. — На три замка и магическую печать.
— Была, — согласился Серебряный. — Теперь открыта.
Кобрук несколько секунд молча смотрела на него. Потом вздохнула и прошла к окну, встав спиной к свету.
— Я думала, вы уехали. Стащили моего пациента, которого мы до сих пор ищем, кстати говоря
— Это был спектакль, — Серебряный откинулся на спинку кресла. — Для наблюдателей. Я никуда не уезжал. Всё это время был здесь, в вашей чудесной больнице. Работал. С вашим пациентом все в порядке. Он жив и почти здоров.
— Работали, — повторила Кобрук. В её голосе не было вопроса. — И чего добились?
— Многого, — Серебряный сцепил пальцы перед собой. — Например, я выяснил, что в вашей больнице полно «спящих».
— Спящих?
— Так мы их называем. Люди под ментальным влиянием. Они сами не понимают этого — живут обычной жизнью, ходят на работу, общаются с коллегами. Но при этом видят, слышат и передают ему всё, когда он захочет. А иногда и делают то, что он хочет. Маленькие услуги. Незаметные действия. Переложить документ. Открыть дверь.
Кобрук побледнела.
— Кто именно? Назовите имена.
— Многие, — Серебряный покачал головой. — Персонал, санитары, даже врачи. Он крайне силён, Анна Витальевна. Архивариус — это не обычный менталист-отступник. Это кое-что… другое. Что-то, с чем мы раньше не сталкивались.
— И что вы предлагаете? Уволить всех?
— Нет. Это бы его спугнуло. И потом, они не виноваты. Они жертвы, а не преступники. Нет, мне нужно провести операцию, которую мы называем «Перенастройка». Изменить магические потоки в здании, поставить ментальные фильтры, экранировать помещения. Это сложная работа, требующая много ресурсов. Я уже вызвал спецгруппу из Москвы. Они прибудут завтра.
Кобрук молчала, переваривая информацию. Потом спросила:
— А вы не боитесь доверять мне? Вдруг я тоже… за него?
Серебряный улыбнулся. Но глаза остались холодными.
— Я проверил это ещё в свой первый визит, Анна Витальевна. И поставил защиту на ключевые фигуры. Вы, ваша секретарша, заведующие, Шаповалов, Разумовский — чисты. Пока. Поэтому я и разговариваю с вами так откровенно.
— Пока, — повторила Кобрук. — Мне не нравится это слово.
— Мне тоже, — согласился Серебряный. — Но других слов у меня нет. Архивариус — мастер своего дела. Он может взломать любую защиту, если очень захочет. Вопрос только во времени и усилиях. Поэтому нам нужно действовать быстро.
Он встал, и Кобрук впервые заметила, как он пошатнулся. Едва заметно, но заметно.
—
