выдохнул. — Твоего слова мне достаточно. Но если она сбежит…
— Не сбежит.
— … или если всплывёт что-то новое…
— Тогда разберёмся. Но сейчас — отпусти её. Ей нужен отдых, а не камера.
Мышкин потёр переносицу. Кажется, это был его любимый жест. И в итоге кивнул.
— Ладно. Свободны, Александра Викторовна. Но из города не уезжать. И быть на связи.
Зиновьева подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но уже другие — не от страха, а от облегчения и благодарности. От чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.
— Спасибо, — прошептала она.
Я кивнул.
— Иди отдыхай. Завтра — рабочий день.
— Надо же, какой ты у нас авторитетный! — Фырк наблюдал за происходящим с явным удовольствием. — Одно слово и цепной пёс Инквизиции поджал хвост! Отпустил подозреваемую! Без залога, без подписки о невыезде! Ну, почти без подписки. Ты опасный тип, двуногий. Очень опасный. Я бы даже сказал — харизматичный. Если бы не боялся, что ты зазнаешься и станешь совсем невыносимым.
Зиновьева вылетела из кабинета, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Быстро, неровно простучали каблуки по коридору и стихли за поворотом.
Мы с Мышкиным вышли следом. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Вид у него был — краше в гроб кладут. Щетина, мешки под глазами, воротник мундира расстёгнут. Не следователь Инквизиции, а усталый мужик после двух суток без сна.
— Значит, не Грач, — сказал я. Не спросил — констатировал.
— Не Грач, — подтвердил Мышкин, не открывая глаз. — Улик нет. Я успел поговорить с Ингой, пока ты там драму с отцом и сыном разводил.
Я мысленно отметил: успел. Пока я возился с Шаповаловым и Грачом — Мышкин уже допросил пострадавшую. Профессионал. Несмотря на недосып и замыленный глаз — профессионал до мозга костей.
— И что она сказала?
— Что Грач зашёл, позадавал глупые вопросы, постоял у двери, побубнил что-то злобное себе под нос. Она не расслышала что именно, но интонация была, цитирую, «как у злого гнома из детской сказки» и вышел. К стойке с лекарствами не подходил. К капельнице не прикасался. К ней самой — тем более.
— Ага, — Фырк почесал за ухом. — То есть Грач приходил просто позлобствовать. Постоять, побубнить, насладиться собственной подлостью. А потом решил отложить злодеяние на завтра, потому что лень или потому что аммиак в мозгу подсказал: «Эй, дружище, ты и так еле на ногах стоишь, какие уж тут диверсии, иди лучше яблочко скушай».
— Если не Грач и не Зиновьева… — я посмотрел на Мышкина. — То кто? У нас призрак в больнице?
Мышкин открыл глаза. Жёстко, с нажимом потёр лицо ладонями, как будто пытался содрать с него усталость вместе с кожей.
— Не знаю, — сказал он. — Пока не знаю. Но я обязан расследовать это дело. И я переверну тут каждый камень, подниму каждую половицу и загляну под каждый плинтус. Кто-то отравил твою пациентку. У этого кого-то были доступ, знания и мотив. И я его найду.
— Или её, — заметил я.
— Или её. Или их. Не исключаю, что работала группа.
Я кивнул.
— Я и моя команда — к твоим услугам. Записи камер, журналы доступа, склад медикаментов — бери всё, что нужно.
— Возьму, — Мышкин оттолкнулся от стены и расправил плечи. Усталость никуда не делась, но в глазах снова появилась та цепкость, которая делала его одним из лучших следователей Гильдии. — И начну прямо сейчас. Пока следы не остыли окончательно.
Он двинулся по коридору, но остановился через несколько шагов.
— Илья.
— Что?
— Будь осторожен. Если это не Грач и не Зиновьева — значит, настоящий отравитель всё ещё на свободе. Он рядом. Возможно, очень рядом. И он знает, что мы его ищем.
Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но не нашёл слов. Потому что он был прав. Где-то в моём новеньком, с иголочки, Диагностическом центре прятался человек, который хладнокровно отравил беззащитную пациентку.
И этот человек по-прежнему ходил по тем же коридорам, что и я.
— Весело, — пробормотал Фырк мне на ухо. — Просто чудесно весело. Отравитель-невидимка в нашем центре. Ходит среди нас, улыбается, здоровается, может, даже чай пьёт в ординаторской. И никто его не видит. Знаешь, двуногий, мне кажется, нам нужна не Инквизиция. Нам нужен экзорцист. Или санитарная служба по борьбе с крысами. Хотя крысы хотя бы честные — они воруют сыр и не прикидываются лекарями.
* * *
Ординаторская Диагностического центра.
Настроение в ординаторской было примерно как на похоронах, только без покойника. Пока без покойника.
Семён зашел туда и сразу сел за компьютер. Посмотрел в монитор пустыми глазами. Просто посмотрел, как бегут цифры на мониторе жизненных показателей Грача, даже не читал. Пульс, давление, сатурация. Всё в норме.
— Показатели стабилизируются, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Аммиак упал до восьмидесяти. Почти норма. Жить будет, гад.
Следом за ним зашел Коровин. Картина, которую он увидел, была мягко говоря… экстравагантной.
Тарасов ходил из угла в угол, засунув руки в карманы. Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник. Или как зверь перед кормёжкой.
— Ну как вам сюрприз? — спросил он. — Понравился?
— Не смешно, Глеб, — Коровин присел в углу, прихлёбывая остывший чай из термоса. Его спокойствие на фоне всеобщей нервозности выглядело почти неприлично. — Это тоже человек. Хоть и сволочь.
— Человек, который пытался нас уничтожить, — уточнил Тарасов.
— Больной человек, — мягко поправил Коровин. — Который пытался нас уничтожить. Это разные вещи.
— По мне — одно и то же.
— По тебе много чего одно и то же, Глеб. Но ты же не всегда прав.
Тарасов хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого продолжил наматывать круги.
— Задолбался я ждать этого следователя, — буркнул он после очередного круга. — Увёл Зиновьеву полчаса назад. Что он с ней делает? Допрашивает? Пытает? Что?
— Инквизиция не пытает, — заметил Семён.
— Ага, конечно. А ежи не летают. Официально не пытает. А неофициально…
— Тарасов, хватит нагнетать, — Коровин отхлебнул чаю. — Мышкин — нормальный мужик. Разумовский бы не стал вызывать маньяка.
Семён оторвался от монитора и посмотрел на график дежурств, висевший на стене.
— Кстати, — сказал он, нахмурившись. — А Лена где? Ордынская. Она должна
