не договорил, покачал головой. — Но закон одинаков для всех. Даже для детей заслуженных хирургов. Даже для больных детей заслуженных хирургов.
Он направился к двери, но остановился на пороге.
— Илья, если что-то изменится в его состоянии — сообщи немедленно. Мне нужен этот допрос.
— Сообщу.
Мышкин кивнул и вышел. Его шаги затихли в коридоре — размеренные, уверенные. Шаги человека, который знает свою работу и умеет её делать.
В кабинете остались только мы с Шаповаловым. Ну и Фырк, разумеется. Который теперь обиженно пыхтел на шкафу и что-то бурчал про себя. Но его по-прежнему никто не видел, кроме меня.
— Я не верю, Илья, — прошептал Шаповалов. Он всё ещё стоял у окна, глядя на тьму за окном. — Просто не верю. Не хочу верить.
Я подошёл и встал рядом. Помолчал, подбирая слова. Потом сказал — жёстко, но без злости:
— Ваше неверие и слепота уже довели нас до этой точки, Игорь Степанович. Вы не видели его болезнь — двадцать лет не видели. Не видели его ненависть и во что он превратился за эти годы. Отворачивались, закрывали глаза, убеждали себя, что всё в порядке. Вера хороша в храме. Здесь, в больнице, нужны факты. Сейчас вера не поможет. Нам остаётся только ждать.
Он вздрогнул. Не от слов — от правды в этих словах.
— Жестоко, Илья.
— Честно, — поправил я. — Это разные вещи. Хотя иногда выглядят одинаково.
Мы стояли молча, глядя за окно. Пошел снег крупными хлопьями. Красиво. Почти мирно. Если не знать, что творится внутри этого здания.
— Завтра утром он очнётся, — сказал я наконец. — И тогда всё решится. Либо он объяснит, что делал в палате Инги. Либо…
Я не договорил. Не было смысла.
— А если… — Шаповалов запнулся. — Если он виновен? Что тогда?
Глава 3
Веронику я нашёл в коридоре третьего этажа, в закутке у окна, где стояли два продавленных кресла и кофейный автомат, который работал через раз. Сейчас он, судя по мигающей красной лампочке, как раз находился в стадии «не работаю, отвалите».
Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела в темноту за окном. Волосы растрепались, тушь немного размазалась — видимо, плакала, пока никто не видел. Моя Вероника. Сильная, гордая, несгибаемая Вероника Орлова, которая никогда не показывает слабость на людях. А сейчас выглядела как потерянный ребёнок.
— Эй, — я подошёл и сел рядом. Кресло жалобно скрипнуло под моим весом. Надо бы сказать завхозу, чтобы заменил эту рухлядь. Хотя какой завхоз в одиннадцать вечера. — Ты как?
Глупый вопрос. Очевидно, что не «как», а «никак». Но иногда глупые вопросы — единственный способ начать разговор.
Вероника повернула голову. Глаза красные, но сухие. Уже выплакалась.
— Как папа? — спросила она вместо ответа. — Что с ним делают? Эти менталисты… они его не убьют?
— Двуногий, скажи ей правду! — Фырк материализовался на подлокотнике соседнего кресла и уставился на меня с укоризной. — Скажи, что её папаша — пустая кукла, которой управляет какой-то маньяк! Что внутри него сидит ментальная бомба, которая может рвануть в любой момент!
— Успокойся, Фырк, — мысленно сказал я. — Ты иногда вообще не чувствуешь момент.
Тот лишь фыркнул и отвернулся.
— Серебряный работает, — сказал я Веронике. — Он ищет след. Скоро найдет, где прячется тот, кто это сделал. Осталось немного и всё закончится.
— Скоро — это когда?
— Не знаю, — честно признался я. — Но я верю Серебряному. Он вытащит твоего отца. А пока Сергею Петровичу безопаснее там, в изоляторе, под защитой барьеров. Там его никто не достанет.
Вероника помолчала. Потом кивнула — медленно, устало.
— Я понимаю. Умом понимаю. Но всё равно… — она не договорила, отвернулась к окну.
— Ох, двуногие! — Фырк вздохнул с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой трагик. — Вечно вы всё усложняете! Эмоции, чувства, переживания… Почему нельзя просто принять факты и жить дальше? Папа — кукла? Ну и что? Зато живой! Не разлагается, не воняет, даже дышит самостоятельно! Это же прогресс! Это же оптимизм! А вы сидите тут, киснете, портите себе настроение… Непрактично!
Я проигнорировал его философствования.
— Поехали домой, — сказал я Веронике. — Тебе нужно поспать. В нормальной кровати, а не в этом кресле.
Она покачала головой.
— Не могу. Не хочу быть одна. В пустой квартире, где всё напоминает о папе… Я там с ума сойду, Илья.
— Тогда ко мне в кабинет.
Она посмотрела на меня — удивлённо, с тенью улыбки.
— В кабинет?
— У меня тут, в кабинете есть комната отдыха. Для ночных дежурств. Диван, душ, даже чайник работает. Не люкс, конечно, но лучше, чем это кресло.
— О-о-о! — Фырк аж подпрыгнул. — Двуногий приглашает самочку в своё логово! Это же классика! Древнейший ритуал! «Пойдём ко мне, я покажу тебе свою коллекцию бабочек»! Только у тебя вместо бабочек — медицинские справочники и грязные носки! Романтика!
— У меня нет грязных носков, — машинально возразил я вслух.
Вероника удивлённо моргнула.
— Что?
— Ничего. Пошли.
Комната отдыха в Диагностическом центре была маленькой, но уютной. Ну, относительно уютной. По сравнению с коридором — точно уютной.
В нее вела маленькая неприметная дверь прямо из кабинета. Все было продумано специально комфорта, чтобы уж если и вставала необходимость оставаться в Центре, я был максимально отдохнувшим.
Диван, который раскладывался в некое подобие кровати. Столик с электрочайником и набором растворимого кофе. Маленький холодильник, в котором обычно хранились энергетики и просроченные йогурты. Душевая кабинка за перегородкой. И окно с видом на больничный двор, где сейчас было темно и пусто.
Еще по дороге к Веронике я заказал доставку. Так и знал, что она не захочет никуда идти и придется ночевать здесь. К нашему появлению, она приехала. Две порции лапши и что-то, что называлось «роллы с лососем», но подозрительно напоминало нарезанную колбасу с рисом. Впрочем, в одиннадцать вечера выбирать не приходилось. Ели бы и колбасу с рисом, и не жаловались.
Вероника сидела на диване, поджав под себя ноги, и ковыряла лапшу палочками. Ела мало, больше перекладывала с места на место. Но хотя бы пыталась.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — я всё думаю. Если бы я раньше заметила… Если бы обратила внимание на то, как
