что ему снится? Яблоки? Горы яблочных огрызков? Или, может, отец, который заставляет его есть котлету?
Мы вышли из реанимации.
Корнелий Фомич Мышкин обнаружился в холле, где он с интересом разглядывал потолочную мозаику. Вид у него был такой, будто он прикидывал, сколько эта красота стоит и можно ли её как-нибудь конфисковать в пользу государства.
На нём была форма Инквизиции, но без того показного пафоса, который так любили некоторые его коллеги. Никаких развевающихся плащей, никаких мрачных взглядов исподлобья, никаких многозначительных пауз перед каждой фразой.
Просто немолодой мужчина с усталым лицом и внимательными глазами. Такой, тип «добрый дядюшка-следователь», который сначала угостит тебя чаем с баранками, а потом ненавязчиво выведает все твои секреты, включая те, о которых ты сам не подозревал.
— Разумовский! — он повернулся к нам и расплылся в улыбке. Улыбка была хорошая, располагающая. Из тех, которым хочется доверять, даже если знаешь, что не стоит. — А я уж думал, ты меня тут до утра мариновать будешь! Замёрз весь, пока стоял! Холодно у тебя тут, Илья. Красиво, но холодно. Как в склепе. Только мертвецов не хватает для полноты картины.
— Корнелий Фомич, — я пожал его протянутую руку. Рукопожатие было крепким, уверенным. Рука человека, который привык добиваться своего. — Рад видеть. Хотя предпочёл бы при других обстоятельствах.
— А когда у нас с тобой были «другие обстоятельства»? — хмыкнул он. — Каждый раз, как встречаемся — то труп, то покушение, то ещё какая-нибудь весёлая история. Начинаю думать, что ты магнит для неприятностей. Или неприятности магнит для тебя. Или вы оба — магниты, и притягиваетесь друг к другу с неодолимой силой. Физика, Илья! От неё не убежишь!
— Это не я магнит. Это неприятности сами меня находят.
— Ага, конечно. Так все говорят. А потом выясняется, что они эти неприятности сами себе на голову накликали. Ну да ладно, не будем о грустном.
Мышкин перевёл взгляд на Шаповалова и слегка склонил голову:
— Игорь Степанович. Давно не виделись.
— Да уж, — сухо ответил Шаповалов. Голос у него был такой, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Лучше бы и не виделись дальше
— Точно! Ну да ладно, не будем о прошлом. Настоящее, как я понимаю, гораздо интереснее.
Мы двинулись по коридору к моему кабинету. Мышкин шёл рядом со мной, вертя головой по сторонам и время от времени издавая одобрительные звуки.
— Ну ты размахнулся, Илья! — он провёл рукой по стене. — Мрамор, артефакторика, освещение… Такого уровня даже во Владимире поискать. А в Муроме и подавно. Как тебе удалось раскрутить на все это Штальберга? Я не осуждаю, просто интересуюсь. Профессиональное любопытство, знаешь ли.
— Он сам раскрутился. И это не мрамор, — поправил я. — Искусственный камень на магической основе. Дешевле и практичнее. И никаких демонов. Просто хороший бизнес-план и умение торговаться с поставщиками.
— Ещё и экономишь! — Мышкин рассмеялся. — Всё-таки ты удивительный человек, Разумовский. Другой бы на твоём месте золотом всё обложил — для статуса, чтобы все видели и завидовали. А ты — практичность, рациональность, «искусственный камень на магической основе»… Скучный ты человек, Илья. Но уважаю.
Мы подошли к двери моего кабинета.
Мышкин вошёл первым и остановился, оглядываясь.
Мой кабинет по-прежнему выглядел не слишком обжитым. Мягко говоря.
— Сразу видно, Разумовский, — тут же усмехнулся Мышкин, — что ты не кабинетная крыса. Тут у тебя как в музее. Красиво, но жизни нет. Даже пылинки ни одной! Подозрительно чисто. Так бывает, когда хозяин почти не появляется. Всё время в полях, со скальпелем?
— В полях надёжнее, Корнелий Фомич, — я кивнул на кресла для посетителей. — Там враг обычно перед тобой, а не за спиной.
— Философ! — Мышкин покачал головой и сел. — Ты, Илья, с каждым годом всё философичнее становишься. Скоро книги начнёшь писать. «Мудрые мысли лекаря Разумовского о жизни, смерти и врагах за спиной». Бестселлер, уверен!
Шаповалов опустился в кресло рядом — тяжело, словно на плечах у него лежал невидимый груз. Ну, учитывая обстоятельства, груз был вполне реальным. Просто не физическим.
— Ну-с, — Мышкин откинулся на спинку и сложил руки на груди. Вид у него стал серьёзным, деловым. Режим «добрый дядюшка» выключился, режим «следователь Инквизиции» включился. — Рассказывай, Илья. Что за срочность? Твоё сообщение было весьма лаконичным. Ни подробностей, ни намёков. Я всю дорогу гадал, что у тебя там стряслось. Убийство? Покушение? Заговор? Эпидемия? Нашествие демонов?
— Почти угадал, — сказал я. — Покушение.
* * *
Процедурная.
Глеб Тарасов ненавидел тишину.
На фронте тишина означала, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. Взрыв, атака, засада — неважно что именно, но обязательно плохое. Тишина была врагом. Она была предвестником смерти.
Здесь, в процедурной Диагностического центра, тишина означала примерно то же самое. Ну, может, не смерть. Но точно ничего хорошего.
Он молча отмерял препараты для инфузомата, стараясь сосредоточиться на цифрах и не думать о том, для кого эти препараты предназначены. Бензоат натрия — пятьдесят миллилитров. Фенилацетат — тридцать. Аргинин — двадцать пять. Сложный коктейль для связывания аммиака, который прямо сейчас отравлял мозг человека, лежащего в реанимации.
Человека, который ещё вчера пытался уничтожить их всех.
Александра Зиновьева стояла рядом, проверяя расчёты. Её безупречный маникюр постукивал по планшету. Тук-тук-тук. Раздражающий звук в раздражающей тишине.
— Всё-таки поражаюсь я Разумовскому, — Тарасов не выдержал первым. Голос у него получился глухой, недовольный. Впрочем, у него всегда был такой голос. Профессиональная деформация. — Спасать того, кто хотел нас уничтожить. Это что, какой-то особый вид мазохизма? Или он просто святой? Хотя нет, на святого он не тянет.
Зиновьева подняла голову от планшета. Её идеально подведённые глаза — даже поздним вечером она умудрялась выглядеть так, будто только что вышла из салона красоты, и это бесило Тарасова неимоверно — встретились с его взглядом.
— Я тоже об этом думаю, — призналась она. — Постоянно. С того момента, как увидела Грача на полу. Знаешь, Глеб… иногда я забываю, что мы лекари.
— В смысле?
— В прямом. Хочется дать волю чувствам. Он ведь чуть не убил Ингу. Нашу пациентку. Чуть не подставил Семёна — парнишка и так нервный, а тут ещё этот аудитор со своими проверками. И теперь мы должны стоять тут и готовить ему лекарства? Как будто ничего не было?
Тарасов хмыкнул. Ему нравилось, когда Зиновьева
