говорила то, что он сам думал. Это случалось редко — обычно она несла какую-то столичную чушь про «протоколы» и «стандарты качества» — но иногда, вот как сейчас, в ней просыпался нормальный человек.
— Мы тут меньше недели, — сказал он, закручивая крышку на флаконе. — Меньше недели, Зиновьева. Оба прошли такой жёсткий отбор, что до сих пор вспоминаю с содроганием. Думал — вот она, элита медицины. Лучшие из лучших. Светочи диагностики. Будем разгадывать сложнейшие случаи, публиковать статьи в «Вестнике Гильдии», ездить на конференции, пить дорогой коньяк и обсуждать редкие синдромы…
— И?
— И что я получил? — он невесело усмехнулся. — Сплошной криминал, интриги, отравления. Менталисты-Кукловоды какие-то. Аудитор-психопат, который травит пациентов. Я, честно говоря, начинаю жалеть, что ввязался. На фронте было проще.
Зиновьева отложила планшет и посмотрела на него. Не с высокомерием, как обычно, а с каким-то… пониманием, что ли.
— Не совпадает с ожиданиями, да? — спросила она тихо. — Я тоже… Я думала, будем сложные диагнозы щёлкать, как орешки. В белых халатах, в красивых кабинетах. Умные разговоры за чашкой кофе. «А вы слышали про случай Мюнхгаузена в Петербурге?» — «О да, коллега, это было феноменально!» А тут…
— А тут война, — закончил за неё Тарасов.
— Война, — согласилась она. — Настоящая война. Только без окопов и автоматов. Хотя, может, с автоматами было бы проще.
Они помолчали. Тишина снова заполнила процедурную, но теперь она была другой. Не враждебной. Скорее, задумчивой.
— Знаешь, — Зиновьева первой нарушила молчание, — когда я увидела его там, в холле, в судорогах… Первая мысль была: «Так тебе и надо, мразь». Прямо так, этими словами. Ужасно, да?
Тарасов пожал плечами.
— Человечно.
— Может быть. Но Разумовский прав в одном, — она взяла со стола готовый пакет с раствором. — Если начнём выбирать, кого лечить, а кого нет — станем как Грач. Будем решать, кто достоин жить, а кто нет. Это не наша работа. Не наше право. Мы не боги. Мы даже не судьи. Мы просто лекари. Наше дело — лечить. А судить пусть другие.
— Философия, — буркнул Тарасов. Но в его голосе не было насмешки.
— Нужно дать этому месту время, — продолжила Зиновьева. — И себе тоже. Мы только начинаем. Всё ещё может измениться. Может, через месяц будем вспоминать эту неделю и смеяться. Ну, или плакать. Но это уже детали.
Тарасов долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул и взял вторую капельницу.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём лечить врага. Надеюсь, этот сукин сын того стоит.
— Надеюсь, всё это того стоит, — эхом отозвалась Зиновьева.
* * *
Изолятор. Подвальный уровень.
Подвал больницы был местом, куда нормальные люди старались не заходить.
Не потому, что там было страшно. Ну, то есть, страшно тоже было — полумрак, гудение магических барьеров на грани слышимости, синеватые блики защитных контуров на стенах — но не в этом дело. Просто там находились вещи, о которых лучше не знать. Вещи, от которых нормальному человеку хочется убежать подальше и забыть, что он их видел.
Например, тело Сергея Петровича Орлова.
Оно лежало на койке в центре изолятора. Неподвижное. Застывшее. Грудь едва заметно поднималась и опускалась — единственный признак того, что это всё ещё живой человек, а не очень реалистичный манекен.
Хотя «живой человек» — это было громко сказано. То, что лежало на койке, было скорее оболочкой. К которой сейчас подбирался кое-то очень умелый, чтобы подёргать за ниточки откуда-то издалека.
Игнатий Серебряный стоял над Орловым уже третий час.
Руки вытянуты над головой «пациента». Глаза закрыты. Лицо мокрое от пота. Футболка — он давно снял пиджак — прилипла к спине. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, губы побелели, на висках вздулись вены.
Он шёл по следу.
Представьте себе лабиринт. Бесконечный, запутанный, где каждый поворот ведёт в тупик или в ловушку. Это была паутина, сотканная из лжи и иллюзий, где одно неверное движение — и ты увяз навсегда.
Вот примерно так выглядел ментальный след Архивариуса.
Шпак нервно ходил рядом, не отрывая взгляда от напарника. Он был ненамного моложе Серебряного, но сейчас выглядел как перепуганный студент на экзамене. Руки дрожали. Лоб блестел от пота.
— Игнатий, — позвал он в третий раз за последние полчаса. — Игнатий, ты меня слышишь? Пульс у тебя частит. Это нехорошо. Это очень нехорошо.
Молчание.
Серебряный не мог ответить. Он был слишком глубоко. Слишком далеко. Где-то там, в ментальном пространстве, где обычные законы физики не работают, а время течёт по своим собственным правилам.
Противник был силён. Очень силён. Он петлял, путал следы, ставил ловушки — одна хитрее другой. Ложные образы, эмоциональные якоря, петли памяти, зеркальные отражения… Классический набор опытного менталиста, который не хочет, чтобы его нашли.
Но Серебряный был упрям.
Двадцать лет работы на Империю научили его многому. В том числе — не сдаваться. Даже когда больно и страшно. Даже когда каждая клеточка тела кричит: «Остановись! Хватит! Ты себя убьёшь!»
— Может, тебя сменить? — Шпак подошёл ближе, протягивая руки к плечам напарника. — Третий час, Игнатий! Ты же ядро себе сожжёшь! Это не стоит того! Мы найдём другой способ!
Молчание.
Мышцы на шее Серебряного напряглись так, что казалось вот-вот порвутся. По щеке скатилась капля пота, упала на пол. За ней ещё одна. И ещё.
А потом из носа пошла кровь.
Тонкая красная струйка скользнула по губам, по подбородку, закапала на белую футболку. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как обратный отсчёт.
— Игнатий! — Шпак уже не просил, а требовал. — Ответь мне! Разорви контакт! Вернись! Слышишь меня⁈ Это приказ!
Ничего.
Шпак выругался. Длинно, грязно, с упоминанием всех известных ему демонов и парочки неизвестных. И шагнул вперёд, чтобы физически разорвать контакт. Схватить Серебряного за плечи, оттащить от Орлова, прервать эту самоубийственную погоню…
И в этот момент…
Удар.
Невидимый, но ощутимый. Как будто кто-то взял воздух в комнате и швырнул его во все стороны одновременно. Шпака отбросило назад. Он влетел спиной в стену с глухим стуком и сполз на пол, хватаясь за голову. В ушах звенело. Перед глазами плыли круги. Зубы лязгнули так, что он прикусил язык.
Серебряный рухнул как подкошенный.
Барьеры вокруг Орлова мигнули, зашипели, выплюнули сноп искр — но устояли. Тело на койке даже не шелохнулось. Лежало себе, дышало ровно, как ни в чём не
