которое даже во сне хранило выражение боли и усталости. На руки, безвольно лежащие поверх одеяла. На грудь, мерно вздымающуюся в такт работе аппарата ИВЛ.
— Господи, — повторил он, и его голос сломался. — Я же его ругал. Постоянно ругал. За то, что не ест мясо. Заставлял силой. «Ты мужчина, ты должен есть нормально!» Я думал, он капризничает. Думал, назло делает. Характер показывает…
Он замолчал, судорожно сглотнул.
— А ему было плохо, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Ему было плохо каждый раз. А я не видел. Не понимал. Господи, я же лекарь! Я должен был заметить! Должен был понять!
Его плечи затряслись. Железный человек, прекрасный хирург, гроза операционных — он стоял посреди реанимации и беззвучно плакал, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить сына.
Сына, которого потерял много лет назад.
И которого сейчас, может быть, получил шанс вернуть.
— Ну вот, — тихо сказал Фырк. — Я же говорил, что он выдержит. Хотя «выдержит» — это, наверное, громко сказано. Но по крайней мере не упал в обморок и не побежал топиться в ближайшей реке. Уже прогресс.
Я не ответил. Просто стоял рядом, держа руку на плече старого хирурга, пока тот оплакивал все эти потерянные годы.
— Теперь мы знаем, — сказал я наконец, когда Шаповалов немного успокоился. — И теперь мы можем это лечить. Диета с ограничением белка. Препараты, связывающие аммиак. При правильной терапии Денис сможет жить нормальной жизнью. Не совсем нормальной, но близко к тому.
Шаповалов кивнул, не отрывая взгляда от сына.
— Спасибо, — прошептал он. — Илья… Спасибо тебе.
— Не за что.
— И… — он повернулся ко мне, и в его глазах, красных от слёз, горела такая благодарность, что мне стало неловко. — И ты думаешь, он сможет стать… нормальным?
Глава 2
Мы стояли у койки Грача уже минут двадцать. Шаповалов как памятник самому себе, только без постамента и торжественной таблички. Я чуть в стороне, на случай если старый хирург вдруг решит грохнуться в обморок или выкинуть что-нибудь столь же театральное.
Мониторы попискивали.
Зелёная линия ЭКГ ползла по экрану ровными волнами — синусовый ритм, шестьдесят восемь в минуту.
Сатурация девяносто семь.
Давление сто десять на семьдесят.
Идеальные показатели для человека, который час назад бился в судорогах на моём новом мраморном полу.
— Двуногий, — Фырк материализовался у меня на плече и зевнул так широко, что я увидел все его крошечные зубки, включая те, о существовании которых даже не подозревал. — Мы тут ещё долго будем торчать? Не то чтобы я жаловался, хотя кого я обманываю — я именно что жалуюсь. Скучно! Грач дрыхнет, Шаповалов молчит, ты молчишь. Это не медицинская драма, это театр мимов! Причём плохой театр. Провинциальный. Из тех, куда ходят только родственники актёров, да и те — исключительно из жалости и под угрозой лишения наследства. Я, между прочим, существо тонкой душевной организации! Мне нужен экшен! Интрига! Драма! А тут что? Попискивание мониторов и созерцание унылой физиономии твоего наставника. Тоска смертная, двуногий. Тоска смертная!
Я мысленно отмахнулся от него. Сейчас было не до препирательств с пушистым нытиком.
Шаповалов пошевелился. Поднял руку, словно хотел коснуться лица сына, но в последний момент передумал. Его пальцы дрожали. Слегка, почти незаметно, но я видел.
— Он всегда был худым, — произнёс Шаповалов тихо, почти шёпотом. Голос у него был такой, будто он не спал неделю. Хотя, если подумать, не спал он от силы часов шесть. Но для человека, который только что узнал, что его сын всю жизнь медленно умирал от генетической болезни — это, наверное, ощущалось как вечность. — С детства. Мы думали — конституция такая. Астеник. Его мать была такой же — тонкокостная, изящная… Я думал, это от неё.
Пауза. Тяжёлая, вязкая.
— А это был голод, — продолжил он. — Хронический белковый голод. Всю жизнь. И я не видел. Не понимал.
— О-о-о, начинается! — Фырк закатил глаза с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой столичный актёр. — Самобичевание! Терпеть не могу, когда двуногие начинают себя жалеть! Это так… так непродуктивно! И бессмысленно! Хочется подойти, треснуть их по носу и сказать: «Эй, ты! Хватит ныть! Делай что-нибудь полезное!» Но нет, они будут сидеть и страдать, и рвать на себе волосы, и причитать «ах, я такой плохой, ах, я такой слепой», вместо того чтобы встать и начать исправлять ситуацию! Двуногие — удивительные создания. Столько энергии тратят на самокопание, что хватило бы на постройку пирамиды. Или двух. Или целого города пирамид!
На этот раз я был склонен с ним согласиться. Хотя бы частично.
Смартфон в моём кармане завибрировал. Я достал его, глянул на экран.
«Прибыл следователь Мышкин. Ожидает в холле. — Охрана».
Ну вот. Начинается веселье.
— Игорь Степанович, — я мягко коснулся его плеча. — Нам нужно идти.
Он вздрогнул, словно очнувшись от транса.
— Что?
— Есть ещё кое-что, — я выдержал его взгляд. — Касательно Дениса. И вам это не понравится.
Шаповалов посмотрел на меня. Потом на сына. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло смятение. Какое-то усталое принятие того факта, что этот день собирается бить его снова и снова, пока не добьёт окончательно.
— Что ещё может быть хуже? — спросил он. Голос у него был такой, будто он уже заранее знал ответ и просто хотел услышать его вслух. — Хуже, чем узнать, что твой сын всю жизнь медленно умирал, а ты этого не замечал?
— Ох, двуногий! — Фырк аж подпрыгнул от предвкушения. — Он ещё спрашивает! Наивный! Прямо хочется его обнять, погладить по головушке и сказать: «Дедушка, ты даже не представляешь, какой сюрприз тебя ждёт!»
Я мысленно шикнул на него. Не время.
— Пойдёмте, — сказал я Шаповалову. — По дороге объясню.
Он бросил последний взгляд на Грача. Провёл рукой по воздуху над его головой — не касаясь, просто очерчивая контур. Жест, который я видел у него в операционной сотни раз — так он проверял границы опухоли перед тем, как сделать первый разрез. Только сейчас он проверял не опухоль. Он пытался нащупать границы собственного горя.
— Я вернусь, — прошептал он. — Слышишь, сын? Я вернусь.
Грач, разумеется, не ответил. Он был слишком глубоко под седативными, чтобы слышать что-либо, кроме собственных снов. Интересно,
