мраморному полу, Тарасов на бегу проверял пульс, Зиновьева уже доставала из кармана телефон — предупредить дежурную смену.
— Глюкоза! — командовал я. — Десять процентов, литрами! Нужно остановить катаболизм, пока его собственные мышцы не добили его окончательно!
— Поняла! — отозвалась Зиновьева.
— Бензоат натрия! Аргинин! Нужны препараты, связывающие аммиак!
— Бензоат есть в укладке! — крикнул Тарасов. — Аргинин… не уверен!
— Найти! Достать! Украсть, если понадобится!
Двери реанимации распахнулись перед нами. Дежурная бригада — три медсестры и молоденький ординатор, которого я не помнил по имени — повскакивали с мест.
— Острая гипераммониемия! — я уже стягивал перчатки, чтобы надеть стерильные. — Недостаточность цикла мочевины! Где препараты?
Следующие сорок минут слились в один непрерывный поток действий.
Мы ставили катетеры — в обе руки, в подключичную вену. Лили глюкозу — литр, второй, третий. Вводили бензоат натрия — медленно, под контролем давления. Боролись с судорогами — диазепам, потом ещё диазепам, потом фенитоин, когда диазепам перестал справляться.
Команда работала молча и зло. Без обычных шуточек и подначек. Они делали своё дело профессионально и качественно, но в каждом движении читалось: «Мы делаем это не для него. Мы делаем это для тебя, шеф. Потому что ты попросил».
И я был им за это благодарен.
— Аммиак падает, — доложила Зиновьева, глядя на монитор. — Был четыреста двадцать, сейчас триста восемьдесят.
— Хорошо. Продолжаем инфузию.
— Судороги прекратились, — добавил Тарасов. — Давление стабильное. Сатурация девяносто шесть.
— Отлично.
— Двуногий, — Фырк, который всё это время сидел на спинке кровати и внимательно наблюдал за происходящим, наконец подал голос. — Ты же понимаешь, что он очнётся и снова попытается тебя укусить? Он не из тех, кто испытывает благодарность. Скорее наоборот — разозлится, что ты видел его слабым.
— Пусть попробует, — я проверил зрачки Грача. Реагируют на свет. Медленно, но реагируют. Это хорошо. — Пусть попробует укусить без аммиака в мозгах. Может, выяснится, что он не такая сволочь, какой был всю жизнь. Может, это болезнь делала его таким.
— А может, он просто сволочь, которая вдобавок ещё и больна. Такое тоже бывает, знаешь ли.
— Бывает. Но это уже не моя проблема. Моя проблема — поставить диагноз и назначить лечение. Что я и сделал.
К концу часа состояние Грача окончательно стабилизировалось. Уровень аммиака упал до двухсот — всё ещё высокий, но уже не критический. Судороги прекратились, давление держалось на приемлемых цифрах, сердце билось ровно и уверенно.
Он выживет. Сукин сын выживет.
— Всё, — я отступил от кровати, с наслаждением стягивая перчатки. Руки гудели от напряжения. — Дальше поддерживающая терапия. Контроль аммиака каждые два часа. Если полезет вверх — бензоат. Я вернусь.
— Куда вы? — спросила Зиновьева.
— Звонить его отцу.
Я вышел в коридор, прислонился к стене и несколько секунд просто стоял, закрыв глаза. О, черт, как же я устал. Сколько я уже на ногах? Сутки? Больше? В какой-то момент перестаёшь считать.
— Эй, двуногий, — Фырк потёрся о мою щеку. — Ты как? Живой?
— Относительно.
— Хочешь, я скажу что-нибудь ободряющее? Типа «ты молодец» или «я горжусь тобой»?
— Хочу.
— Ну… — он замялся. — Ты молодец. Наверное. Спас человека, который этого не заслуживал. Это либо очень благородно.
— Спасибо, Фырк. Очень ободряюще.
— Всегда пожалуйста!
Я достал телефон и набрал номер Шаповалова. Несколько гудков, потом знакомый голос — усталый, напряжённый, настороженный:
— Да, Илья?
— Игорь Степанович, зайдите в реанимацию нового корпуса. Срочно.
Пауза. Долгая, тягучая, наполненная страхом.
— Что случилось? — его голос дрогнул.
— Приходите. Объясню на месте.
Я повесил трубку и снова закрыл глаза.
Сейчас придёт Шаповалов. И мне придётся сказать ему, что его сын, которого он не видел много лет, которого считал предателем и неблагодарным ублюдком, на самом деле всю жизнь был тяжело болен. Что все эти ссоры, все эти обиды, вся эта ненависть — следствие генетического дефекта, а не злого умысла.
Что он сам, того не ведая, травил собственного ребёнка каждый раз, когда заставлял его есть «нормальную еду».
Как, скажите на милость, сообщить такое человеку?
— Прямо, — подсказал Фырк, словно прочитав мои мысли. — Без экивоков. Как ты обычно и делаешь. Шаповалов — крепкий мужик. Выдержит.
— А если не выдержит?
— Тогда у нас будет два пациента вместо одного. Но ты справишься. Ты всегда справляешься.
Странно, но от этих слов стало немного легче.
Шаповалов появился через десять минут. Я услышал его шаги ещё в конце коридора — быстрые, почти бегом. Он вылетел из-за угла с таким лицом, словно готовился увидеть труп.
— Что случилось⁈ — он схватил меня за плечи, и я почувствовал, как дрожат его пальцы.
— Ваш сын, — я осторожно высвободился из его хватки. — Идёмте.
Мы вошли в реанимацию. Шаповалов замер на пороге, увидев сына.
Грач лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Бледный до синевы, осунувшийся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Но дышал. Ровно и глубоко. Мониторы мерно пищали, отсчитывая удары сердца.
— Господи, — прошептал Шаповалов. Он подошёл к кровати медленно, словно боялся спугнуть. — Что… что с ним произошло?
Я встал рядом. Положил руку ему на плечо — жест, который обычно не позволял себе с коллегами. Но сейчас он был не коллегой. Сейчас он был отцом у постели больного ребёнка.
— Недостаточность орнитин-транскарбамилазы, — начал я. Спокойно, без драматизма. Просто факты, как учили на курсе врачебной этики, который я прогулял в прошлой жизни, но всё равно усвоил на практике. — Редкий генетический дефект цикла мочевины. Сцепленный с Х-хромосомой, поэтому у мужчин проявляется тяжелее.
Шаповалов слушал молча. Я видел, как меняется его лицо — от непонимания к осознанию, от осознания к ужасу.
— Его печень не способна нормально утилизировать аммиак, который образуется при расщеплении белка, — продолжал я. — И этот аммиак накапливается в крови, отравляя мозг. Это врождённое, Игорь Степанович. Он болен с самого рождения.
— С рождения?.. — Шаповалов повторил это слово так, будто оно было на незнакомом языке.
— Все эти годы. Все симптомы — вспышки ярости, непереносимость мяса, перепады настроения — это не характер. Не капризы. Не вредность. Это проявления болезни. Он не мог это контролировать.
Тишина.
Шаповалов смотрел на сына. На это измождённое лицо,
