щеках горел яркий, живой румянец, а на изящных ключицах блестели случайные дождевые капли. Плащ девушки слегка промок на плечах. Она зябко поежилась, обхватив себя руками — температура упала катастрофически быстро.
Ал, не говоря ни слова, стянул свой светлый пиджак. Мужчина сделал шаг вплотную к библиотекарше и мягко, но уверенно накинул тяжелую шерстяную ткань на ее вздрагивающие плечи. Пиджак еще хранил жар его тела и тонкий, терпкий аромат дорогого табака.
— Вы же сами замерзнете, Альфонсо Исаевич, — тихо, почти шепотом произнесла София, машинально запахивая края пиджака на груди.
Она подняла голову, и слова застряли в горле. В этом тесном, отгороженном от вселенной пространстве они оказались непозволительно, пугающе близко.
Блондин стоял так рядом, что девушка чувствовала его ровное, горячее дыхание. Идеальный фасад столичного франта смыло ливнем. Сейчас перед ней стоял просто мужчина — сильный, уставший, с блестящими от капель дождя светлыми волосами и потемневшими, глубокими фиалковыми глазами. В этом взгляде не было игры. Змиенко смотрел на нее с такой щемящей, отчаянной нежностью, что у Сони перехватило дух.
— Рядом с вами замерзнуть физически невозможно, Софья, — голос хирурга прозвучал глухо, вибрируя где-то на самом дне грудной клетки, пробиваясь сквозь шум бьющей по железу воды.
Ледяная глыба внутри Ала, сковывавшая его месяцами, дала окончательную, оглушительную трещину и с грохотом осыпалась вниз. В этот момент он забыл все инструкции Комитета. Забыл о необходимости держать дистанцию. Забыл о страхе снова всё разрушить.
Руки доктора медленно, словно давая ей возможность отстраниться, коснулись ее влажной щеки. Прикосновение было невесомым, трепетным. Соня вздрогнула, но не сделала ни шагу назад. Девушка прикрыла глаза, неуловимо, доверчиво подавшись навстречу его руке.
Ал наклонился.
Поцелуй получился осторожным, пробующим, почти робким — словно хирург боялся поранить это хрупкое, внезапно свалившееся на него чудо. Его губы коснулись ее губ с бережной, сводящей с ума мягкостью.
Но стоило Соне тихо, прерывисто выдохнуть и неуверенно ответить, как в этом прикосновении вспыхнула настоящая, долго сдерживаемая, первобытная искра. Змий глухо простонал, притягивая девушку к себе. Мужские руки властно и крепко легли на ее талию. Поцелуй стал глубоким, жадным, отчаянным. Ал пил ее дыхание, как человек, умирающий от жажды в пустыне.
Тонкие руки Софии робко скользнули по его влажной рубашке, а затем обвились вокруг шеи, пальцы зарылись в светлые волосы на затылке. Она отвечала ему с такой же искренней, безоглядной страстью, сдаваясь этому чувству.
Запах озона, дождя и реки смешался с ароматом жасмина, кружа голову сильнее самого мощного наркоза. Гроза яростно бушевала над древним Псковом, а под старым, проржавевшим жестяным козырьком окончательно рухнула последняя стена, которую легализовавшийся беглец так старательно возводил вокруг своего израненного сердца.
Густой, маслянистый запах плавящейся канифоли и перегретого олова встречал прямо с порога, обволакивая кухню уютным, по-домашнему теплым коконом. За окном всё еще монотонно, убаюкивающе шуршал по карнизам весенний ливень, окончательно смывший с Пскова остатки дневного зноя.
Альфонсо шагнул в прихожую, стягивая насквозь промокший светлый пиджак. Вода тяжелыми каплями стекала со светлых волос за шиворот рубашки, но хирург совершенно не чувствовал холода. Внутри него бушевал настоящий лесной пожар. Кровь пульсировала в висках густыми, горячими толчками, а на губах всё еще фантомно, до головокружения ясно ощущался вкус дождевой воды и жасмина.
Он прошел на кухню, на ходу расстегивая верхние пуговицы влажной сорочки.
Яков Сергеевич сидел за столом, сдвинув на кончик носа видавшие виды очки. В свете тусклой настольной лампы старый таежник священнодействовал над разверзнутым нутром массивной радиолы «Урал-57». Жало паяльника тихо зашипело, коснувшись медной жилы, и в воздух взвилась сизая струйка ароматного дыма.
— Ишь ты, принесло водяного, — не отрываясь от микросхемы, хрипловато пробасил старик. — Я уж думал, тебя смыло в Великую. А ты вон, светишься весь, как тот начищенный пятак, хоть и мокрый насквозь.
Ал тяжело опустился на табурет напротив дяди, вытягивая гудящие ноги. Врач провел широкой ладонью по мокрому лицу, стирая капли. Фиалковый взгляд, еще утром напоминавший два куска мертвого льда, сейчас горел лихорадочным, совершенно живым и растерянным огнем.
— Смыло, дядь Яш. Еще как смыло, — бархатистый голос Змиенко прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. Он взял со стола пустой спичечный коробок и нервно, машинально начал вертеть его в руках. — Кажется, я совершил фатальную ошибку. Сорвал резьбу.
Таежник аккуратно отложил паяльник на металлическую подставку, сдвинул очки на лоб и внимательно посмотрел на племянника.
— Поясни. Кого зарезал?
— Хуже, — москвич горько, коротко усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Я напугал ее. Под этим чертовым навесом, когда ливень начался… Я просто потерял контроль. Забыл про дистанцию, про такт. Навалился со своими чувствами, как… как хищник. Соня ответила, да. Но потом, когда всё закончилось, я увидел в ее глазах панику. Она ведь живая, настоящая, у нее свои границы. А я полез напролом, как в экстренной хирургии: вскрыть и спасти. Боюсь, теперь она на пушечный выстрел ко мне не подойдет.
Старик тяжело вздохнул. Он потянулся к пачке «Беломора», неторопливо размял гильзу и чиркнул спичкой. Выпустив в потолок густую струю едкого дыма, Яков Сергеевич ткнул мозолистым пальцем в сторону разобранной радиолы.
— Видишь вот эту лампу, хирург?
Ал перевел взгляд на хрупкий стеклянный цилиндр, опутанный тонкими волосками контактов.
— Вижу.
— Вот то-то и оно, — дядя Яша строго нахмурил кустистые брови. — Техника тонкая, советская. С душой. Тут, брат, баланс нужен. Перегреешь паяльником контакт — всё, перегорит к чертовой матери, придется выкидывать. Не догреешь — олово не схватится, звука не будет. С женщиной умной — оно ведь в точности так же.
Змиенко замер, впитывая эту простую, лишенную столичного пафоса, но бьющую точно в цель мудрость.
— Ты привык там у себя, в Москве, всё с наскока брать. Быстро диагноз поставил, быстро разрезал, быстро зашил, — продолжал таежник, стряхивая пепел в баночку из-под леденцов. — А девка псковская — не аппендицит. Ее выхаживать надо. Ты ей показал, что внутри у тебя огонь горит, что она тебе нужна — это хорошо. Это мужской поступок. Но теперь остынь. Дай ей время этот огонь переварить и не обжечься. Не дави. Ухаживать надо так, чтобы она сама к тебе потянулась. Как росток к солнцу.
Москвич задумчиво кивнул. Лихорадочный адреналин в крови начал медленно спадать, уступая место холодной, но совершенно здоровой ясности. В словах старика крылась единственно верная тактика. Он действительно привык форсировать события, контролировать ситуацию силой.
