Читаем без скачивания Рыбья Кровь и княжна - Евгений Таганов

— Княжна выслала в Короякскую Вежу Зорьку вместе с твоим сыном.

Ничем не выказав охватившей его крайней взбешенности, Дарник в тот же вечер ответил княжне по-своему: ушел бражничать в гридницу с молодыми вожаками и не возражал, когда те пригласили на пиршество городских плясуний. Потом, притворясь изрядно пьяным, уединился до утра с одной из них в оружейной кладовой. Наутро с пристрастием разбирался с десятским, сопровождавшим в ссылку Зорьку, тот пытался всячески оправдаться:

— Всеслава сказала, что будет править в Липове, когда ты уйдешь в поход, поэтому ее распоряжения должны выполняться как княжеские.

— Теперь узнаешь, чем ее приказы отличаются от моих, — мрачно закончил допрос Рыбья Кровь.

И десятский со своими туповатыми подчиненными на год был отправлен за двести верст в крепостной гарнизон Северска. Не удовлетворившись этим, князь следующие вечер и ночь провел в посаде Липова у Черны, некогда названной так родичами-шутниками за молочно-белую кожу и пушистую гриву золотистых волос. Чтобы уберечь себя от сварливости вспыльчивой наложницы, он прихватил с собой богатые подарки, полусотского арсов и двух тиунов. Черна, получив столь весомое доказательство своего превосходства над своей извечной соперницей Зорькой, сразу все ему простила. У себя на дворище она держала мастерскую по вышиванию знаков различия на рубахах, прикрывающих доспехи дарникских воинов, и покрасоваться перед полудюжиной рабынь-работниц хлебосольным приемом главных людей Липова тоже оказалось нелишним. С особым удовольствием Черна показывала гостям двухлетнего Смугу, дарниковского первенца, названного так в честь бежецкого деда Дарника. Под утро в постели она все же вспомнила, что надо немного поскандалить, но князь давно знал безотказное средство против этого: дважды больно укусил ее за плечо, и наложница радостно запищала, принимая его укусы как высшее любовное признание.

Третью ночь Дарник провел на дальней Воеводине у Саженки, бывшей ученицы вожацкой школы, с которой два года назад провел целый военный поход. Необычно высокая и худая, она представляла собой не самое лакомое девичье блюдо, зато никто из женщин не интересовался так военными делами, как Саженка. Помнила по именам и характерам большую часть его воинства и об одном этом могла говорить добрые сутки. А претензия к князю у нее всегда имелась только одна:

— Хочу снова с тобой в поход. Ну разве тебе было плохо тогда со мной?

Сколько раз его подмывало бросить ей:

— Да, плохо, потому что ты и не любовница, и не боевой товарищ, а что-то третье.

Однако такое женщинам не осмеливался сказать даже он, самовластный липовский правитель. Вместо этого как всегда выкручивался:

— Я пойду с конной хоругвью, без повозок и сундуков (сундуками у них назывались дощатые домики на колесах). Хочешь, чтобы я спал с тобой на глазах у всех, подложив под голову седло?

— Один-то княжеский шатер ты все равно с собой возьмешь, — не дала она себя обмануть. — Просто знаешь, что арсы притащат тебе самую красивую пленницу, а я буду мешать.

— Ну вот, видишь, суровую военную правду от такой проницательной девушки никому не скрыть, — весело признался он и взамен предложил ей стать главным конюшим Воеводины — разводить и выезжать табун коней для катафрактов.

Отправленная по требованию Черны сюда, в Воеводину, Саженка вместе со своими братьями и сестрами занимались доходным ремеслом: из обрезков кожи изготавливали футляры под фляги для воды и кошели для огнива. Бойкую, подвижную девушку порядком тяготило это сидячее рукоделие, поэтому мужская работа с боевыми лошадьми несказанно ее обрадовала, тут же вытеснив из ее головы все другие заботы.

Отдавая необходимые хозяйские распоряжения, Дарник с досадой думал о возвращении в город, в свою княжескую опочивальню — бесконечно по наложницам все равно не побегаешь, как вдруг гонец из Малого Булгара привез известие о том, что брат князя Тана Алёкма выполнил свою угрозу и задержал в Гребне торговый караван липовских купцов. Лучшего выхода из своего семейного положения нельзя было и придумать.

5

Рыбья Кровь действовал стремительно. Рано утром прибыл в Липов, а к вечеру, прямо в ночь, из Войскового Дворища выступили три конных сотни и двинулись по южной дороге.

— Почему так спешно? — недоумевал Буртым. — Многих даже собрать не успели. А припасы? Давай хотя бы с утра в путь.

— На то и конная хоругвь, чтобы в любой момент вскочить в седло, — отвечал князь, очень довольный, что выдержал характер и так и не вошел в спальню к жене. — Если бы ждали, пока все завязочки пришьют, ни одно сражение никогда не началось бы.

На рассвете вместе с полусотней припозднившихся оптиматов их догнал гонец с запиской от Быстряна: «Ты забыл распорядиться, кто остается в Липове наместником».

Дарника разбирал смех: даже его неустрашимого воеводу смущало присутствие урожденной княжны и высылка подчинившегося ей молодого вожака. Ну раз Всеслава обозвала письменные законы глупостью и княжеской ловушкой, то он и дальше не будет ничего письменного приказывать. А пускай-ка его воеводы и тиуны сами решат, как им действовать и насколько слушаться княжескую жену. И вместо ясного ответа на явно заданный в записке вопрос, Рыбья Кровь послал Быстряну приказ готовить повозки и колесницы для ополченской хоругви.

Понимание того, что он погорячился с походом хоругви оптиматов, пришло к Дарнику лишь в Малом Булгаре. Гребенское княжество по своей силе уступало лишь столице каганата. Кроме полутысячного походного войска, там имелось еще столько же хорошо обученных крепостных гридей, не говоря уже о многотысячном ополчении из числа самих горожан. Сам Гребень состоял из нескольких частей, в том числе и каменного детинца на противоположном высоком берегу Малого Танаиса. Ну ворвется он в левобережный посад, пустит там красного петуха, а дальше что? Отступать преследуемым рассвирепевшими гребенцами? Да и как вообще может так поступать он, Дарник, всюду объявляя себя защитником продаваемых на чужбину словенских рабов?

К счастью, даже неотступно следующий за ним Корней воздерживался от каверзных расспросов. Поэтому, усилием воли отодвинув от себя катастрофическое будущее, Дарник деловито занялся пока еще безмятежным настоящим: отобрал из булгар конную полусотню с полусотней вьючных лошадей, пополнил запасы стрел и больших пеших щитов, прямо с крепостных стен снял с десяток малых камнеметов с их треногами и быстрым маршем двинулся дальше на юг.

Идти без повозок и колесниц действительно получалось в два раза быстрей. Так как вторых лошадей на всех не хватало, князь часто приказывал войску спешиваться и вести своих коней в поводу. На ночлегах в качестве ограды использовали жерди с натянутым полотнищем, сами же воины спали, постелив на землю конские попоны.

Достигнув Танаиса, хоругвь ночной порой, держась за конские хвосты, переплыла на правый берег. Впереди до самого Гребня открывалось еще не выжженное летним солнцем зеленотравное Дикое Поле. На несколько верст рассыпав войсковое охранение, Дарник велел задерживать и брать с собой всех случайных охотников и пастухов, дабы никто не успел пустить слух о движении его войска.

Предосторожность себя оправдала, и внезапное появление у городских стен знамен с изображением рыбы вызвало всеобщую панику гребенцев. Хотя в городе привыкли к внезапным набегам степняков, грозное имя липовского князя произвело гораздо больший эффект. Дарник нарочно захватил с собой двойное количество знамен, и при наличии двух сотен вьючных и запасных лошадей его летучая хоругвь издали выглядела на добрую тысячу всадников.

— Давай хоть немного попугаем! — рвались скакать вперед с воинственным кличем молодые вожаки.

— Ага, попугаем! — усмехнулся князь. — Гребенским коням стоит один раз помочиться, и все наше войско смоет в реку.

Он услышал, как за его спиной в голос захохотал Корней, по достоинству оценив шутку. Воеводам же было явно не до смеха. Еще больше они удивились, когда Дарник велел разбивать сразу два стана: один у главных городских ворот другой на расстоянии четырех стрелищ от Гребня.

— Нас и так не очень много, а ты еще надвое делишь, — упрекнул Буртым.

— Потому и делю, что мало, — снизошел до объяснений князь. — Пусть думают, что второй стан мы готовим для подходящего пешего войска.

Каждый оптимат имел при себе по два пустых мешка. Вооружившись лопатами, они принялись за дело, и вскоре перед воротами Гребенского посада вырос двухаршинный вал из наполненных землей мешков, за которым стояли не только лучники, но и изготовились к стрельбе камнеметы на треногах. Второй мешочный вал возводили в версте от города. С городских башен так и должно было видеться — вот оно передовое укрытие, из которого липовцы пойдут на сам приступ, а там, дальше, основные силы, которые могут внезапно обрушиться на любое другое место посадского тына.