задумчиво, будто он говорил больше сам с собой, чем со мной.
Это признание прозвучало так странно, что я невольно подняла на него глаза. Завидует? Это воплощение дикой силы и самодостаточности, скрывающемуся в лесу от всего мира?
— Чему? — не удержалась я.
Он медленно повернул голову, и его взгляд, темный в полумраке, устремился куда-то в пространство между нами.
— Вашей свободе выбора. Вашему неведению. Вы не чувствуют этой… пульсации вселенной, указывающей на «своего» человека. Вы не носите в груди компас, стрелка которого может в любой момент рвануться в сторону и сломать вам жизнь. Вы встречаетесь, влюбляетесь, расходитесь по миллиону причин — из-за глупости, из-за характеров, из-за разных жизненных путей. Это больно, да. Но это ваш сознательный выбор. Или ошибка. Ваша личная драма, а не исполнение древнего, неумолимого предписания. Вы строите отношения на том, что находите в друг друге умом и сердцем. На общих ценностях, на уважении, на выращенной день за днем любви. Это хрупко. Это можно разрушить. Но если это выстояло — это прочнее любой слепой «истинности». Потому что это заслужено. Выстрадано. Это — творение ваших собственных душ, а не подарок (или проклятие) слепой судьбы. Мы же, оборотни, всегда в подвешенном состояние. У нас нет выбора или мы в нем сильно ограничены. Истинную пару встретить шансов мало, а если ты и встретишь, то не факт, что это принесет счастье. Можно попробовать построить отношения, как человек, но… мы не люди. Нам приходится выбирать, опираясь на зверя, примет ли он выбранного тобой партнера. Увы, ваши вкусы могут не совпадать. И опять же, представь ситуацию, ты с большим трудом все-таки построил крепкие отношения без истинности. Ты любишь и тебя любят в ответ. Идеально. Да? А потом ты встречаешь истинную к которой тебя тянет магнитом, и ты практически не можешь этому противиться. И как? Разве это дар? Нет, это проклятие.
Глава 15
Я сидела, вцепившись пальцами в край дивана, и пыталась осмыслить этот монолог, перевернувший все мои представления с ног на голову. Проклятие. Не дар, а проклятие. В его голосе звучала такая бездонная, выжженная годами боль, что сомневаться в искренности не приходилось.
Его откровенность, горькая и безжалостная, подействовала на меня как ледяной душ. Он не просто разбил очередную сказку. Он предложил взамен жёсткую, неудобную, но честную картину мира. Мира, в котором нет гарантий, а «предназначение» может оказаться клеткой с позолоченными прутьями.
Я чувствовала, как внутри что-то перестраивается. Боль от предательства Алексея никуда не делась. Она была всё тем же острым, горячим осколком в груди. Но теперь к ней добавилось новое чувство — не облегчение, а странное, трезвое смирение. Моя трагедия перестала быть уникальной, вселенской драмой. Она вписалась в общую, безрадостную статистику, о которой он говорил. Я стала не несчастной избранницей, обманутой судьбой, а одной из многих, кто столкнулся с жестокостью или ложью под маской красивого мифа. В этой мысли была своя, странная, горькая свобода.
— Значит, ты считаешь, что лучше остаться в одиночестве, как ты? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, без прежнего вызова. Мне действительно было интересно. — Живя вдали от цивилизованного мира, ты скорее всего не встретишь никогда ни истинную, ни просто девушку, которую смог бы полюбить. Получается, ты отказался от всего этого ради… одиночества?
Лев помолчал, и в тишине снова завыл ветер, будто вторя его невысказанным мыслям.
— Я не говорю, что лучше, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему с усилием. — Я говорю, что это выбор. Осознанный. Между потенциальным адом в позолоте «истинности» и… тихой, предсказуемой ясностью одиночества. Я выбрал ясность. Здесь, — он сделал едва уловимое движение рукой, очерчивая пространство комнаты, дома, леса, — я знаю каждую тропинку, каждый звук, каждую тень. Я знаю правила. Я — сам себе закон. Никто не может прийти и взорвать этот мир изнутри, потому что кто-то там, в небесах, или в крови, решил, что мы «предназначены». Здесь нет места сюрпризам, от которых сходишь с ума. Здесь я живу только по своим правилам и ничто не угрожает их разрушить.
— Это звучит… безопасно, — заметила я, подбирая слова. — И бесконечно одиноко.
Он медленно перевёл на меня взгляд. В полумраке его глаза были тёмными, бездонными, но в них не было прежней ледяной стены. Была лишь усталая, выстраданная ясность.
— Одиночество — это когда ты среди людей и понимаешь, что тебя не слышат. Когда ты в стае и чувствуешь себя чужим. То, что у меня здесь, — не одиночество. Это самодостаточность. Это договор с самим собой и с этим лесом. Я чувствую себя не одиноким, а свободным. Потому что именно здесь, вдали от всех законов, ожиданий и «должен», я сам могу строить свою жизнь по своему усмотрению. Никто и ничто не может навязать мне свою волю. Ни стая с её иерархией, ни слепая сила инстинкта, ищущего пару. Я — хозяин своей территории и своей судьбы. И никакая «истинность» не имеет власти сюда войти без моего позволения.
В его словах был вызов всему миру, который он отверг. И в этом вызове была своя, дикая, пугающая красота.
Глава 16
— Тебе стоит попытаться уснуть, — нарушил молчание Лев. Его голос прозвучал очень близко — он встал с кресла и теперь стоял в двух шагах от дивана, невидимый в темноте, но ощутимый всем существом. От него исходила волна тепла и того напряженного, бдительного спокойствия, которое, кажется, никогда его не покидало. — Рассвет ещё не скоро. А сон — лучшее лекарство.
— Я не думаю, что смогу, — честно призналась я, и голос мой звучал хрипло от усталости и переполнявших эмоций.
— Попробуй лечь. Закрой глаза. Дыши ровно. Не думай ни о чём. Слушай ветер. Он убаюкивает, если не сопротивляться.
Он говорил так, словно давал инструкцию по выживанию. Что, в общем-то, так и было. Выживание сейчас заключалось не только в том, чтобы не замерзнуть, но и в том, чтобы не дать треснуть по швам своей психике.
— А ты? — спросила я, поднимаясь с дивана. Ноги затекли и предательски дрожали.
— Я еще посижу. Посмотрю, как погода. Иди.
Его тон не оставлял пространства для дискуссий. Я кивнула, хотя он вряд ли видел этот кивок в темноте, и побрела к своей комнате. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав меня от его присутствия, но не от мыслей о нём.
Я легла, укуталась в одеяло, которое теперь пахло
