состояние помочь.
Он помедлил, затем слегка кивнул в сторону небольшого чулана рядом с печью.
— Там веник и тряпка. Пол протереть можешь. Пыли намело.
Это было не приглашение, а разрешение. Разрешение занять себя, внести хоть какой-то вклад в это временное убежище. Я почувствовала странное облегчение. Действие. Пусть маленькое, но действие.
* * *
Дороие мои, представляю вашему внимание еще одну горячую историю нашего литмоба от Александры Неяровой "Моя Чужая. Осколки чувств".
Ссылка на книгу: https://litnet.com/shrt/dKDP Аннотация: — Ты сделал свой выбор много лет назад. — Мой презрительный взгляд пронзает лезвием мужчину снизу вверх. Илья напрягается. Я же удаляюсь прочь от источника боли своего прошлого. — Я думал, — кадык его дёргается судорожно, — что ты погибла тогда… Слова ударяют в спину. Я останавливаюсь. Задыхаюсь. Воспоминания накатывают девятым валом, ломая волю. — Я действительно умерла в тот день. В автокатастрофе, — роняю ему глухо. Изрубцованное сердце ноет, будто его вновь исполосовали, только на живую. — Когда ты отказался от нас… Илья отшатывается. Словно хлёсткая фраза ударяет ему под дых, перекрывая кислород. — Нас? — сипло выдыхает. — Что значит «нас»?! *** Она ненавидит меня, считает предателем. Я думал, что истинная погибла… Ну нет, девочка, будешь моей. Больше не отпущу, исправлю свою ошибку.
Глава 18
Я подошла к чулану. Дверца открылась с тихим скрипом. Внутри пахло сухой травой, воском и пылью. На небольшой полке лежал грубый веник. Его я и взяла.
Начала я с дальнего угла, от печи. Движения были медленными, неуклюжими — мешала скованность в плече, мешали разбегающиеся мысли. Я выметала легкий слой пепла, упавший с дров. Каждое движение заставляло мышцы ныть, но эта боль была целительной. Она напоминала: ты жива. Ты здесь. Ты действуешь.
Пока я работала, взгляд скользил по деталям, которые не разглядела вчера в полумраке и шоке. Книги на полке — не только справочники по выживанию и анатомии, но и томики классики, потрепанные философские трактаты, даже сборник стихов. На стене рядом с дверью висела потускневшая от времени карта региона, исписанная карандашными пометками. Это был мир одного человека. Мир, выстроенный по его правилам, для его нужд. В нем не было места для кого-то еще.
Отложив веник, я достала из чулана ведро, налила теплой воды из крана (этот бытовой комфорт в глуши все еще вызывал лёгкое потрясение), взяла тряпку и принялась за работу.
Я работала, а Лев занялся своими делами: проверил задвижку на трубе, перебрал какие-то припасы на полке, потом взял топор и скрылся в пристройке, откуда вскоре донеслись мерные, мощные удары — он колол дрова. Каждый удар отдавался в моей груди вибрацией, напоминая о его силе, о его звериной, нерастраченной энергии.
Вернувшись с охапкой поленьев, он сбросил их в корзину у печи и снял куртку, с которой осыпался снег. Его волосы были покрыты инеем, щеки покраснели от мороза. Он выглядел… живым. Ошеломляюще настоящим. Не как Алексей с его безупречным, будто сошедшим с глянца видом. Лев был частью этой стихии, он противостоял ей, черпал из нее силы.
— Спасибо, — сказал он, заметив мой взгляд на чистом полу. — Стало свежее.
— Все равно нечем заняться, — пробормотала я, отжимая тряпку.
Я закончила уборку, прополоскала тряпку, вылила воду. Мои движения стали увереннее, тело понемногу слушалось, хотя боль в плече напоминала о себе тупым, ноющим эхом.
Я поставила ведро на место, развесила тряпку на перекладине у печи и осталась стоять посреди комнаты, не зная, чем заняться дальше. Рутина закончилась, и снова нахлынула пустота, которую надо было чем-то заполнять, чтобы не думать. Не думать об Алексее, не думать о запертой в четырёх стенах реальности, не думать о странном, магнетическом присутствии хозяина этого дома.
Лев, скинув промокшие сапоги, подошел к полкам с книгами. Его движения были бесшумными, плавными, как у большого хищника. Он достал одну из потрепанных книг в темном переплете, перелистал несколько страниц и, казалось, погрузился в чтение, прислонившись к косяку двери. Но я заметила, как его взгляд время от времени скользит по окну, оценивая плотность снежной пелены, как его тело остается слегка напряженным, готовым в любой миг к действию.
Тишина снова стала звенящей. Я подошла к столу и села на лавку. За окном бесновалась белая тьма. Снег уже не падал хлопьями — его несло горизонтально, сплошной колющей стеной. Временами порывы ветра бросали в стены дома целые сугробы с крыши с глухим стуком, от которого вздрагивало сердце. Как же он, один, мог жить здесь постоянно? В этой вечной борьбе со стихией, в этом гробовом безмолвии, нарушаемом только воем ветра?
Лев закрыл книгу и поставил ее на полку. Он повернулся и пересек комнату несколькими бесшумными шагами, остановившись у массивного дубового стола напротив меня.
— Представляю как тебе здесь скучно без интерната и даже телевизора…
— Не то чтобы скучно, — сказала я. Голос прозвучал хрипловато. — Скорее… непривычно. Город никогда не бывает по-настоящему тихим. Даже ночью там что-то гудит, мигает, едет.
— И как ты справляешься с этой непривычной тишиной?
Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушнее, чем чувствовала себя на самом деле. Непривычно — это было слабо сказано. Мой мозг, привыкший к постоянному информационному шуму, к уведомлениям на телефоне, к фоновому гудению города, сейчас буквально звенел от тишины. И эта тишина заставляла все внутренние демоны вылезать наружу, кружить вокруг воспоминаний об Алексее, тыкать в них острыми палками.
Не дождавшись от меня ответа, Лев отошел от стола и подошел к одному из массивных шкафов из темного дерева, стоявших в углу комнаты. Он открыл нижнюю дверцу, и раздался тихий скрип. Наклонившись, он что-то достал. Когда Лев выпрямился, в его руках была не книга, а прямоугольная деревянная коробка, потёртая временем, но явно добротная. Он поставил её на стол между нами с мягким стуком.
— Шахматы, — просто сказал он, откидывая крышку. — Умеешь играть?
Глава 19
Деревянные фигуры, выточенные, судя по всему, вручную из тёмного и светлого дерева, лежали на бархатном, выцветшем от времени ложе. Они не были идеальными, в некоторых чувствовалась лёгкая асимметрия, но от этого казались только живее, настоящие. Это была не покупная безликая вещь, а часть его мира, к которой он сейчас допускал меня.
— Умеешь играть? — повторил он свой вопрос, не глядя на меня, расставляя фигуры с привычной, почти машинальной точностью. Его большие, сильные пальцы бережно брали маленьких деревянных королей и ферзей, водружая их на свои клетки. Контраст был поразительным.
— Да, — выдохнула
