по моим щекам тихо, без рыданий, но неудержимо. Я не плакала о Алексее. Я плакала о себе. О той доверчивой дуре, которая разбилась вдребезги. О той женщине, которая сейчас стояла перед диким оборотнем и чувствовала больше жизни, чем за все месяцы лживых отношений.
— Я не знаю, чего я хочу, — прошептала я сквозь слезы. — Я ничего не знаю. Только то, что твое прикосновение… оно не обжигает ложью. Оно… притягивает. Только вот я не уверенна, что готова сейчас к новым отношениям. Не уверенна, что смогу любить…
Лев отпустил мою руку, но только для того, чтобы обхватить моё лицо обеими ладонями. Его большие пальцы осторожно стерли слезы с моих щек.
Руки Льва оставались на моих щеках, и в их прикосновении была какая-то невыносимая, почти священная бережность. Я стояла, уткнувшись мокрым лицом в его ладони, и дышала — глубоко, с надрывом, как будто впервые за долгое время вдыхала чистый воздух.
— Я не прошу тебя любить, — наконец произнёс Лев, и его голос прозвучал прямо над моей головой, низко и глухо, будто рокот далёкого грома. — Я не прошу тебя доверять. Я даже не прошу тебя думать. Просто… позволь этому быть. Позволь нам быть здесь и сейчас. Без прошлого. Без будущего. Без обязательств. Только этот момент. Только ты и я. И тишина между нами, которая громче любого слова.
Он медленно, давая мне время отпрянуть, наклонился и прижался губами к моему лбу. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это было тихое, почти незаметное касание, в котором была вся его сила и вся его сдержанность.
— Я не знаю, как, — выдохнула я. — Я разбита. Я не знаю, что от меня осталось. Какой кусочек ещё можно взять в руки, не порезавшись об острые края.
— Тогда не бери, — прошептал он, и его губы скользнули с моего лба на виски, к месту, где под повязкой пульсировала ссадина. Его дыхание было горячим, влажным. — Не пытайся собрать. Просто позволь мне быть рядом с этими осколками. Позволь мне охранять их. Пока они не перестанут быть осколками, а станут просто… тобой. Новой. Сильной. Той, которая выжила.
Его слова лились, как тёплый мёд, заливая трещины в моей душе. Они не задевали, не требовали, не давили. Они просто были. Предложение. Не более того. Но какое предложение! Остаться в этом подвешенном состоянии, где не нужно решать, где не нужно бояться будущего, где единственная реальность — это треск дров в печи, вой метели за стенами и его руки, держащие моё лицо, будто самую хрупкую драгоценность в мире.
Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Золото в его глазах потускнело, уступив место глубокому, тёплому янтарю, в котором отражалось пламя камина и моё собственное, заплаканное лицо. В этом взгляде не было ни зверя, ни альфы, требующего покорности. Был просто мужчина. Сильный, одинокий, несущий свои собственные шрамы. И в этот момент он казался уязвимее меня.
— Хорошо, — прошептала я. — Здесь и сейчас. Без прошлого. Без будущего.
Глава 23
Я не знаю, кто из нас сделал первый шаг. Наверное, мы оба просто перестали сопротивляться тому притяжению, что висело в воздухе между нами с самой первой минуты. Его руки скользнули с моего лица на плечи, притягивая ближе, и я подалась навстречу, утопая в жаркой волне его тела. Поцелуй — нежный, сначала почти вопросительный — вспыхнул искрой и в следующий миг разгорелся в пламя, пожирающее все мысли, все страхи, все «но».
Он целовал меня так, будто я была единственным источником кислорода в этом занесенном снегом мире. Жадно, глубоко, но без той хищной, пугающей напористости, которую я ожидала. В его поцелуе была страсть, но была и мольба — о позволении, о доверии. Мои пальцы зарылись в его волосы, все еще влажные после недавнего выхода на улицу, и я почувствовала, как по его телу пробежала дрожь. Он застонал мне в губы, низко, сдавленно, и этот звук отозвался во мне горячей пульсацией где-то глубоко внизу живота.
— Даша… — выдохнул он мое имя, отрываясь от моих губ лишь на секунду, чтобы тут же припасть к шее, покрывая поцелуями чувствительную кожу за ухом, спускаясь к ключицам. — Ты даже не представляешь… чем пахнешь для меня…
Я запрокинула голову, отдаваясь этим ощущениям. Его слова, низкие, хриплые, вибрирующие где-то в самой глубине его груди, проникали под кожу, смешивались с моим собственным участившимся пульсом.
— Чем? — выдохнула я, едва ворочая языком.
Он поднял на меня глаза — золотые, пылающие изнутри диким, звериным огнем. Но в этом огне не было угрозы. Было обнаженное, первобытное желание.
— Жизнью. Силой. Чем-то… что мой зверь готов защищать ценой собственной шкуры.
Его руки скользнули под мою одежду, и я вздрогнула от контраста — прохладного воздуха и обжигающей кожи его ладоней. Он гладил мою спину, талию, поднимаясь все выше, и каждое его прикосновение было подобно разряду тока. Я сама потянулась к краю его футболки, стягивая ее вверх. Он помог мне, на секунду разорвав объятия, и я наконец увидела его торс — совершенную скульптуру мышц, перевитых сухожилиями, гладкую, смуглую кожу, на которой не было ни единого шрама.
Он подхватил меня на руки, как в ту ночь, когда вытащил из покореженной машины, и понес не в гостевую комнату, а в свою — большую, с широкой кроватью, застеленной темным льном. Там он опустил меня на прохладную простыню и навис сверху, опираясь на локти. В его глазах бушевало золотое пламя, но он сдерживал себя. Ждал. Спрашивал без слов.
Я ответила, притянув его за шею и целуя сама. Желание, копившееся весь этот долгий, странный день, смешалось с остатками страха, отчаяния и какой-то отчаянной, всесокрушающей нежности к этому невероятному, дикому, честному существу.
Дальше все было как в тумане — горячем, плотном, сотканном из прикосновений, вздохов и поцелуев. Его губы на моей груди, его руки, сжимающие мои бедра, его имя, срывающееся с моих губ в тот миг, когда он вошел в меня — плавно, медленно, но с такой пугающей, первобытной силой, что мир вокруг взорвался миллионом искр. Я выгнулась ему навстречу, вцепившись в его плечи, чувствуя, как внутри нарастает сладкая, невыносимая волна…
И в этот момент что-то произошло.
Сначала мне показалось, что это игра света — отблески пламени из печи плясали на стенах, создавая причудливые тени. Но потом я почувствовала это кожей. Воздух вокруг нас будто сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Он завибрировал, зазвенел, наполнился
