Простите. Больше не буду. А если буду, то шёпотом.
— Уже добавила в «публичные слова» запрещённый список, — сказала Татьяна. — И в него вошли «аукцион», «продажа», «оценка», «лот».
— И «ни одна из нас — товар», — добавила Лина.
— Это не слово, это закон, — сказал Рион, слышавший из коридора. — И да, Яна, абстракции — после ужина. Когда никто не стоит в штанах на одной ноге.
— Я всегда в штанах, — буркнула Яна.
— Это мы заметили, — отозвался Каэль, и впервые за день его голос был с усмешкой, не с огнём.
Татьяна поймала этот момент — облегчение, перемигивание, смешок. Он был ценней любого урока: смех и беда прошли рядом, но не слиплись.
* * *
Вечер принёс не только светлячков, но и запахи кухни — густые, пахучие, обволакивающие. Дом научился печь тонкие лепёшки с хрустом по краям, под которые женщины натёрли «сыроморь» — мягкую белую массу, тянущуюся тёплыми нитями, и посыпали зеленью. Рион принёс рыбу — и приготовил её так просто, что Татьяна подозревала магию: соль, трава, горячий камень. На камне рыба пела тонко и вкусно, и это пение соблазнило даже Олесю, которая весь день храбрилась, а вечером вдруг съела две порции и тихо сказала «пожалуйста ещё» — так, будто боялась разрушить новый мир словом.
Татьяна стояла у стойки и намазывала лепёшку, когда за спиной возник Элиан.
— Ты сегодня дважды гасила панику, — сказал он. — На Кромке и здесь. Ты устаёшь.
— Я привыкла, — отозвалась она. — Уставать и держать.
— Привычки — кандалы, — мягко сказал он и протянул ей чашу с прозрачным, почти ледяным напитком. — Это — не вино. Это — свет воды. Он снимает лишние мысли.
— А у меня все мысли — нужные, — усмехнулась Татьяна, но сделала глоток и признала: стало легче. Мысли не ушли — перестали кусаться.
— Спасибо, — сказала она и подняла глаза. Он был близко. Слишком близко для «совета», слишком правильно для «поддержки». Серебряная радужка его зрачков ловила свет, как зеркало воды.
Татьяна позволила себе роскошь — не отступить. Просто стоять и смотреть. Оценивать. Не объектом быть, а субъектом. Непривычно? Привычно. Ей вообще всегда было привычнее решать, чем ждать.
Справа появился Рион, как носитель тепла. Положил на тарелку ей большую, фактически неприлично большую порцию рыбы.
— Ты всё сегодня тянула, — сказал он. — Ешь.
— Вы заметно одинаковы, когда говорите «ешь», — ответила Татьяна, взяла вилку и, почувствовав висящий в воздухе вопрос, сама сказала: — Нет, я не выбираю сейчас. И да, я знаю, что вы — рядом.
— Ты имеешь право не выбирать, — неожиданно согласился Каэль, встав у колонны, как тень. — Но у тебя нет права падать.
— Это я знаю лучше вас, — бросила она и вдруг улыбнулась — самой себе, не им. — И у меня есть право смеяться. Прямо сейчас.
Она поставила тарелку, подняла чашу, повернулась к женщинам:
— Земные, — сказала громко. — Есть предложение. Мы были «лоты», «единицы», «товар». Теперь — играем в обратное. Каждая называет вслух одну свою «дорогую нелепость». Маленькую. Смешную. На Земле такие вещи мы прятали. Здесь — достанем. Это будет наша броня.
Пауза — и вдруг смех, шорохи, поднятые руки.
— Я боюсь бабочек, — выпалила Нина и тут же прижала ладони к щекам. — Они непредсказуемые!
— Я коллекционирую магниты на холодильник, — призналась Лина. — И если кто-то в гостях переставлял их местами, я вежливо, но упорно возвращала всё назад.
— Я разговариваю с растениями, — сказала Олеся. — Всегда. Они отвечают. Иногда хамят.
— Я… сплю в носках, — честно призналась Алла. — Даже летом. У меня тонкие косточки!
Смех разлился, как тёплое молоко. Дом над ними показал картинки — бабочку (осторожно, красивую, безопасную), холодильник с магнитами (расположенными… идеально), горшок с растением (которое, конечно же, улыбалось), шерстяные носки (с узором, как на севере). Кто-то уронил слезу и тут же её вытер, потому что мы уже сегодня договорились: плачем и смеёмся — по очереди.
— Моя нелепость, — сказала Татьяна, когда голоса стали мягче, — я люблю слушать, как дождь стучит по подоконнику. И… — она замялась, но взяла себя в руки, — я всегда оставляла включённый свет на кухне, когда уходила из дома. На «если что». — Она вздохнула. — Здесь я не знаю, где кухня и где подоконник. Но свет — есть.
Дом, как будто дождавшись команды, мигнул под потолком и включил ту самую мягкую «кухонную» лампу — жёлтую, домашнюю, не инопланетную. Женщины ахнули. Рион хмыкнул с удовольствием. Каэль отвёл взгляд. Элиан улыбнулся — самым краешком.
— Спасибо, — сказала Татьяна дому, а потом — чуть тише — троим. Ни к кому конкретно. К каждому. — Спасибо, что умеете слышать.
* * *
Ночь пришла лунами: одна — привычно жёлтая, другая — зелёная, как настоявшаяся мята. Свет был ровным, почти осязаемым, и в нём лица казались бесстрашнее. Женщины расходились по комнатам; где-то играли дерево-струны, где-то тихо пела Лина, укачивая чью-то тревогу, где-то Алла рассказывала «совершенно приличный анекдот, но я его забыла на середине».
Татьяна вышла на балкон, и океан взял её в ладони — дыханием, шорохом, солёным запахом. Под куполом плыли светляки, и каждый оставлял в воздухе тонкую дорожку — как курсив небесной азбуки. Она закрыла глаза и позволила себе минуту — ровно одну минуту — не держать никого. Только себя. Ощутить плечи, которые ноют приятной тяжестью, руки, пахнущие хлебом и водой, кожу, которой не стыдно быть живой.
— Ты сегодня была жестокой, — сказал за спиной Каэль. Ни приветствия, ни извинений. Он знал, что ей этого не нужно.
— С кем? — спросила она, не оборачиваясь.
— С тем, кто принёс браслет. С теми, кто пришёл смотреть. Со мной.
— С тобой — да, — согласилась Татьяна. — Потому что ты привык, что огонь получает, что хочет. Я — не дрова. И не свечка. И не костёр. Я — человек.
— Я знаю, — сказал он, и в его голосе наконец исчез металл. Остался жар. — И именно поэтому я стою далеко. Чтобы не обжечься.
— И меня не обжечь, — поправила она. — Умно.
Он усмехнулся. И ушёл — тихо, как тень.
—
