нужно. Я ведь всё время под присмотром. Он тяжело вздыхает, протирает ладонью лицо, будто стирает
усталость.
— Ладно. Побуду с тобой до утра, потом на работу поеду. Я качаю головой. И снова ощущаю горькое чувство вины. — Ты не спал всю ночь.
Он усмехается, но глаза не улыбаются.
— Ничего. Какой тут сон. Я лучше рядом с тобой побуду.
Он снова берёт мою ладонь, пальцами гладит запястье. Его прикосновения аккуратные, почти нежные. Я должна чувствовать благодарность, тепло. А чувствую только пустоту. И стыд. За то, что вовсе не хочу, чтобы он был рядом. Что внутри — только пустота, и где-то на самом дне спрятано другое имя.
Матвей.
Я стараюсь не думать о нём. Но в памяти всплывает его взгляд. Такой спокойный, внимательный, когда он объявлял диагноз, чуть нахмурив брови. Как не давал себе сорваться, как говорил «мы справимся», но смотрел при этом так, будто за каждым словом ещё тысяча несказанных чувств.
Сейчас он, наверное, дома, с Галей, с моей сестрой-близняшкой, точной копией меня. Может, рассказывает ей, каким трудным был день. А я лежу здесь, под капельницей, и чувствую, как жизнь проходит мимо. И рядом Слава. Хороший, добрый, преданный. Который заслуживает честности, а получает ложь.
— Спасибо, — шепчу я, погружаясь в сон. Все, что я могу сейчас сказать Славе — лишь тихие искренние слова благодарности.
Слава улыбается, наклоняется чуть ближе.
Я чувствую запах его парфюма, кофе, лёгкий табак. Хороший запах. Тёплый. Домашний.
Но не мой. Не родной.
В какой-то момент веки становятся тяжёлыми. Капельница спокойно капает, ритм ровный, сердце бьётся тихо, убаюкивающе.
Я проваливаюсь между реальностью и сном.
В этом полусне вдруг вижу другую картину: палата становится ярче, солнце скользит по шторам, и рядом сидит не Слава, а Матвей. Его рука на моей ладони: чуть прохладная, но до боли родная. Он молчит, просто держит. И я знаю: с ним ничего не страшно. Мир рушится, а он держит мою руку, и почему-то верю, что всё будет хорошо.
Имя вырывается само, едва слышно, между вдохом и выдохом: — Матвей…
Глава 13
Матвей
Вторые сутки я в этих стенах.
Запах хлорки плотно въелся в нос. Даже кофе, который я вливаю в себя литрами, больше не помогает. Горчит во рту, но глаза всё ещё не хотят закрываться.
Дежурная медсестра уже третий раз за утро бросает на меня тревожный взгляд, и я чувствую на себе её беспокойство ещё до того, как она открывает рот.
— Матвей Вадимович, вы бы пошли домой, отдохнули, — наконец не выдерживает она, ставя чашку на стойку. — Вторые сутки уже без сна. Всю ночь с пациенткой провозились, а теперь вот снова. Отдыхать тоже надо, милый человек.
Я устало провожу рукой по лицу и выдавливаю улыбку сердобольной женщине.
— Да, Ирина Сергеевна. Спасибо за заботу. Доделаю кое-какие дела и уйду.
Она вздыхает, качает головой, но больше не спорит: догадывается, что я всё равно не послушаюсь.
Делаю вид, что проверяю бумаги, хотя на буквы уже не могу смотреть, потому что они расплываются в тумане перед глазами. На деле же просто тяну время. Потому что хочу убедиться, что она в порядке. Хочу увидеть Элю. Хотя бы на минуту.
Да, рациональный ум говорит, что мне стоит уйти, лечь отдохнуть и просто отключиться. Но сердце знает другое — оно всё ещё тянется туда, в палату, где она лежит.
Как бы я ни пытался притушить это чувство, оно не гаснет. Проклятая ирония.
Виноват во всём я сам.
Но это ведь не отменяет того, что я всё ещё к ней что-то чувствую. Спустя полчаса обнаруживаю наконец, что тот тип, который всю оставшуюся ночь торчал рядом с ней, наконец-то ушёл.
Сердце делает лёгкий, полный странного облегчения скачок. Мол, теперь можно.
Подхожу к двери. Тихо, стараясь не издавать ни звука, приоткрываю и заглядываю внутрь.
Эля спит. Спокойно, ровно… Безмятежно.
На подушке рыжие волосы, рассыпанные волной. Лицо чуть бледное, но более живое, чем вчера. Слава богу.
Прикрываю за собой дверь и делаю несколько шагов к кровати. Проверяю показатели: всё в норме. Поправляю трубку капельницы, фиксирую зажим. Даже открываю планшет, чтобы сделать вид, будто записываю что-то важное. Всё, лишь бы оправдать своё присутствие здесь.
На самом деле просто стою и смотрю.
Смотрю, будто хочу запомнить каждый изгиб её лица, ритм дыхания, как поднимается грудь под простыней.
И вот тогда взгляд невольно соскальзывает вниз, на её живот. Аккуратный, округлый, совсем не большой — но вполне заметный.
Чувствую, как к горлу вновь подступает ком. Чей же ты, малыш?
Если это мой ребёнок…
Я не знаю, радоваться мне или бояться. Потому что с одной стороны — это будто бы шанс всё исправить, вернуть хоть частичку того, что потерял. А с другой… Это делает всё ещё болезненнее.
Ведь она никогда не простит меня за то, что я сделал.
Вспоминаю, как мы когда-то мечтали детей, но все никак не получалось.
Представлял, как Эля будет выглядеть с животом, какая будет с ребёнком на руках — нежная, тёплая, лучшая из всех мам на свете.
А потом вместо этого… Галя. Её беременность, глупое, роковое недоразумение, которое перевернуло всё вверх дном. Я даже не успел понять, кого предал сильнее — Элю или себя.
Если бы можно было вернуть хотя бы один день, ту секунду, где всё пошло не так…
Но нет. Теперь я вот здесь, в этой безликой палате, с капельницей и запахом хлорки, с женщиной, которую всё ещё люблю, но к которой не имею права даже приблизиться.
Опускаюсь на стул у её кровати. На то место, где ещё недавно сидел он. Её новый мужчина.
От мысли о нём внутри всё сжимается. Сразу мне не понравился. Смотрит, как будто весь мир у него под ногами. Самодовольный, наглый тип. И главное, самое болезненное — он рядом с ней.
Мне хочется рычать от бессилия, от ревности. Но я делаю то, что могу — сижу тихо, просто рядом. Как вор в собственном доме. Как гребаный шпион, который проник на чужую, запретную территорию.
Осторожно касаюсь кончиками пальцев её щеки. Кожа тёплая, мягкая, почти бархатная.
На секунду вижу ту Элю, какой она была когда-то — смеющуюся, свободную, в белом сарафане, босиком по траве.
Мне хочется закрыть глаза и остаться в этом воспоминании.
Да, воспоминания о ней, о нашем беззаботном счастливом времени — это теперь все, что у меня
