осталось.
— Я так виноват перед тобой… — шепчу почти беззвучно, чувствуя, как больше не пытаюсь сдерживать в себе всё, что копилось столько месяцев. — Но я обещаю, что сделаю всё, чтобы твой ребёнок родился здоровым. Независимо от того, чей он. Слышишь, Эль?
Она морщится, будто ей снится что-то тревожное. Её пальцы слабо шевелятся, и я мгновенно отдёргиваю руку, будто обжёгся. Сердце колотится в груди, как у подростка, пойманного на месте преступления. Черт.
Она шевелится, ворочается немного, потом вдруг тихо улыбается во сне.
И сквозь лёгкий вздох, почти на выдохе, произносит: — Матвей…
Замираю. Почти не дышу.
Слышу только, как что-то хрупкое рушится внутри — что-то вроде стенки, которая была между нами.
Она зовёт меня. Даже во сне. И в этот момент всё остальное исчезает: усталость, отчаяние, боль, вся логика. Есть только она и звук моего имени на её губах. Сердце делает оборот, словно проваливается вниз, а потом подпрыгивает обратно. Хочется смеяться и плакать одновременно.
Несмотря на всё происходящее — Эля всё ещё где-то там, рядом со мной.
И, возможно, не всё потеряно. Прикрываю глаза и просто стою.
Такая странная тишина, мягкая, невесомая. Я бы вечно так стоял здесь.
Знаю, что должен уйти, но не могу.
Смотрю на её лицо и чувствую, как усталость отступает, давая мне мощный заряд энергии.
Поправляю одеяло, тихо выпрямляюсь, гляжу напоследок на неё и выхожу в коридор.
Почему-то внутри зарождается глупая надежда. Бред, знаю. Но я никак не могу её отпустить.
Надежду, что, может быть, однажды Эля позовёт меня не во сне. А вживую.
Глава 14
Элеонора
Матвей снился мне всю ночь. А на утро просыпаюсь от странного ощущения. В воздухе будто все еще витает его присутствие. Рука инстинктивно тянется к противоположному краю кровати, но находит лишь холодную больничную простыню. Пустота. Такая же глубокая и бездонная, как в тот день, когда я ушла от него.
Глаза еще закрыты, а я уже чувствую эту знакомую тяжесть в груди. Как будто кто-то снова вынул из меня все внутренности, оставив лишь ноющую пустоту. Открываю глаза: белый потолок, капельница, тикающий монитор…
Все стандартно.
Теперь это моя новая реальность.
Кладу ладонь на живот. Держись, малыш. Мы справимся. Но все же…
Почему? Этот вопрос преследует меня с того самого дня, когда Матвей заявил мне, что Галя беременна от него. Почему мое сердце такое глупое, почему оно продолжает биться чаще при одном воспоминании о бывшем муже? Почему оно не хочет забыть человека, который так легко променял нашу семью на одну ночь с моей же сестрой?
В палату заходят медсестра и незнакомый врач. Их приход прерывает мои мысли. Они приветливо улыбаются, спрашивают о самочувствии, проверяют показатели. А я чувствую себя так, будто меня бросили в океан посреди пустыни. Чувствую себя ужасно одинокой, несмотря на присутствие людей.
— Скажите, а когда придет мой доктор? Матвей Вадимович? — слышу свой собственный голос, и он кажется мне таким жалким.
Боже, зачем я это спрашиваю? Будто бы с нетерпением жду его прихода. Это не так. Но вопрос сам по себе срывается с языка.
Медсестра смотрит на меня с легкой жалостью.
— Доктор отдыхает, милочка. Он итак с вами всю ночь провозился, не робот ведь.
Киваю, делая вид, что приняла ответ женщины.
Да, конечно. Всю ночь провозился. Исполнял свой долг. Просто так вышло, совпало, не более. Я запрещаю себе думать, что в его прикосновениях и манипуляциях была хоть капля чего-то большего. Не хочу снова становиться той наивной дурочкой, которая верит в сказки.
Вечером приходит Слава. С пакетом фруктов и букетом роз. Его забота должна согревать, а я чувствую лишь душащую неловкость.
— Как ты? Пораньше с работы ушел, чтобы в пробку не попасть и скорее к тебе, — выдает он, тяжело дыша, словно не на машине ко мне приехал, а бежал через весь город.
Смотрю на его добрые глаза и ненавижу себя. Почему? Почему я ничего не чувствую к человеку, который готов на все ради меня? Он делает для меня все, а я… Такая пустая.
— Спасибо, Слав. Все хорошо. Мне уже лучше, — придаю голосу легкость, чтобы Слава меньше за меня переживал.
— Я рад. Скорее бы всё это закончилось. А вообще что врачи говорят? Есть новости? — Слава садится рядом.
— Пока ничего. Наблюдают, — тяжело вздыхаю, понимая странную вещь: я как будто бы не слишком спешу домой. Хотя какой это дом, так, всего лишь временное убежище. Больничные стены тоже не радуют, но здесь мне почему-то комфортнее. И тут же ловлю себя на подлой, предательской мысли, от которой становится стыдно — потому что здесь Матвей. Потому что здесь я могу его видеть, слышать его голос, дышать одним воздухом. Так глупо и наивно, но я не могу с этим ничего поделать.
— Эль, я переночую здесь с тобой, — огорошивает меня Слава, и я первые несколько секунд пытаюсь вникнуть в его слова.
И почему-то начинаю злиться. Не просто раздражаться, а по-настоящему злиться.
— Нет, Слав, не надо, прошу. Здесь неудобно. А тебе завтра на работу, — стараюсь говорить спокойно, чтобы не позволить эмоциям вырваться наружу.
— Ничего, я здесь нужнее, — друг упорно стоит на своем. Смесь раздражения и досады пытается вырваться наружу.
— Слав, — говорю уже натужно, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Пожалуйста, не надо. Ты итак сделал для меня слишком много.
Злость нарастает, горячая волна подступает к горлу. Ну почему все мужчины такие упертые?! Один переспал с моей сестрой, другой давит на меня своей заботой, не желая слушать, что мне на самом деле нужно.
— Эля… — Слава берет меня за руку. Смотрит так, будто бы в любви хочет признаться. Боже, нет, нет, только не это. Не сейчас. Не здесь.
— Ты ещё не поняла, да?
— Слава пожалуйста, не надо. Умоляю. Не говори ничего, — голос дрожит, и я очень надеюсь, что Слава не произнесет вслух то, что задумал. Потому что… Иначе это изменит все. И явно не в лучшую сторону.
Слава, кажется, понимает. Опускает взгляд, отпускает мою ладонь. Его глаза еще секунду назад сияли надеждой, а теперь резко потухли. И мне становится больно. Черт, я не хотела его обидеть. Я просто… Не могу принять то, чего не чувствую. Как он не понимает?
— Прости, не буду, — тихо говорит друг и меняет тему.
Мы говорим о работе, о погоде, о каких-то бытовых мелочах, но напряжение между нами висит тяжелым одеялом. Совесть начинает грызть меня: может, я
