поесть, только дверь надо будет запереть.
— Я… хо-хорошо, — чуть заикаюсь я, пугаясь этого факта. Это действительно очень страшно — заикаться, потому что… не знаю, почему, но страшно.
— Не бойся меня, — улыбается он. — Теперь всё будет хорошо.
— Вера не позволит… — объясняю я ему. — Ей нравится…
— Вот как… — серьёзнеет Стас.
Парню, кажется, лет двадцать, может, больше, но мне так хочется сейчас защиты, хоть какой, пусть даже и за плату… Я просто устала от постоянного страха. Неужели он сможет защитить меня от Веры и жуткого Валеры? Может, хотя бы бить не будет? Дать ему то, чего хотят все парни, я вполне могу, хоть и страшно мне очень, но что поделать, если на что-то другое я просто не гожусь. Жалко, что я не верила в Бога раньше, а сейчас уже поздно — его сожгло ядерное пламя вместе со всем человечеством. Наверное, происходящее со мной — это его прощальное наказание…
Умение прощать
Стас меня только гладит. Потом приносит еды, позволяет поесть и просто гладит по голове. От всего произошедшего, от того, что меня вдруг защитили, я ощущаю себя немного растерянной. Голова сильно кружится, слабость ещё, я совсем ничего не соображаю, а он просто уговаривает меня, разговаривая, как с совсем маленькой.
— Поспи, — советует Стас, — для тебя всё плохое закончилось. Я не позволю тебя бить.
— Ты… ты… — я шокирована, потому что здесь меня впервые защитили, а ещё голос у него мягкий, какой-то ласковый. Он вздыхает.
— Жил на свете маленький мальчик, — начинает он говорить, будто рассказывая самому себе.
Стас ложится мне на ноги, глядя в потолок, негромко проговаривая слова. Мне от этого его жеста совсем не страшно, он тёплый. А в голосе его тоска…
— Автомобильная катастрофа сломала жизнь маленького мальчика, — объясняет он потолку, — и оказался он в детском доме.
Я протягиваю дрожащую руку, чтобы погладить его так же, как он гладил меня. Он, как и я, в одночасье потерял всё. Только я уже взрослая, а Стас был совсем ребёнком. Рассказывая мне о том, как было холодно в детском доме, душевно холодно, парень, кажется, плачет, хотя глаза его, я вижу, сухие. Это душа его плачет, тот самый маленький мальчик, оставшийся один.
— А потом появилась тётя Зина, уборщица, — говорит он, и я понимаю.
Совсем чужая женщина согрела Стаса, показала ему, что он нужен. Поэтому он и отличается от других, потому что они озлобились, а лежащий у меня на ногах парень нет. И я начинаю осознавать, почему он на самом деле защитил меня. Наверное, просто не смог быть, как все.
— Ты такая же маленькая и беззащитная, каким был маленький мальчик, — заканчивает Стас свой рассказ, — и поэтому я никогда не позволю больше делать тебе плохо или больно. Никогда не коснусь тебя без твоего разрешения.
— Ты не-необыкновенный, — я чуть заикаюсь и хриплю ещё, потому что горло же сорвано. — Ч-что те-теперь б-будет?
— Всё будет хорошо, — уверенно произносит парень, не желающий меня… как Валера.
Ну, он-то желает, но просто не хочет делать именно так. Я верю ему, потому что иначе жить просто нельзя. Как-то вдруг поверила, не ожидая этого. Мне кажется, я даю миру последний шанс. Если и Стас меня… уничтожит, тогда я сама пойду к шлюзу. Мне просто незачем будет жить. Поэтому я попробую ему довериться, тем более что он такой ласковый… И будто ответом на мои мысли оживает трансляция.
— Я считал вас людьми, — Вячеслав Игоревич начинает свою речь без предисловий. — А вы превратили бункер в концлагерь, совершенно забив девчонку только за то, что она не такая, как вы. Вера не оправдала моих ожиданий, избивая девочек и получая удовольствие от этого. Несмотря на ситуацию, таким не место среди нас, поэтому Вера будет изгнана из бункера сегодня же. Желающие попрощаться могут пройти в шлюзовой коридор.
— Это что? — не понимаю я. — Что происходит?
— Командир выкинул садистку, — объясняет мне Стас. — Слушай дальше.
— Каждое наказание должно быть утверждено у меня, — продолжает свою речь наш командир. — В противном случае будут серьёзные последствия. Новикова от работ освобождена под ответственность Николаева. Надеюсь, больше такого не будет.
А я вспоминаю… Не то, с какой ненавистью меня била Вера, а как она плакала, как обнимала. Я вспоминаю те минуты, когда эта жестокая девушка не была такой, и понимаю, что хочу ей взглянуть в глаза. Просто посмотреть ей в глаза, чтобы понять. А ещё я не хочу, чтобы кого-нибудь убивали, а это убийство, потому что за люком бункера ждёт только смерть.
— Мы можем пойти туда? — тихо спрашиваю я Стаса.
— Можем, — кивает он, явно не понимая, зачем мне это.
Наверное, он думает, что я хочу плюнуть Вере в глаза, увидеть, что отомщена, но я знаю, что подобное его во мне разочарует. Я ни за что не хочу разочаровывать Стаса, но и объяснять не тороплюсь. Он помогает мне подняться, придерживает меня, потому что ноги подгибаются и совсем не хотят идти, но я всё равно иду. Мне важно понять для себя самой.
Стас осторожно ведёт меня по коридору, когда я вижу эту процессию. Впереди вышагивает Вячеслав Игоревич с каменным выражением лица, за ним идёт Вера. На ней костюм химзащиты, болтается противогаз, то есть её не просто выкидывают, а дают шанс. Один-единственный шанс… Значит, наш командир всё-таки не зверь. А чуть дальше стоят девчонки со злорадными, ненавидящими взглядами, и так мне от них противно становится, что я хриплю вслед командиру:
— Стойте… — голос срывается, но я прошу почти жалобно. — Подождите!
— Валерия? — Вячеслав Игоревич останавливается, на его лице, кажется, заметно проступающее сквозь гранит удивление.
— Вера… — зову я, не отвечая нашему командиру.
Она поднимает доселе опущенную голову, и я вижу в её глазах не ненависть. Полные слёз глаза отражают страх и такую же растерянность, что испытываю и я. Она потеряна, сильно испугана, но при этом в ней нет привычной уже мне ненависти. Я понимаю, что сейчас противопоставлю себя всем, но просто не могу промолчать. Не прощу себе, если её убьют. Да, она не самая лучшая девушка, била меня, унижала, но я не хочу, чтобы её убивали! Только не так!
— Что нужно сделать, чтобы её не выкинули? — хрипло спрашиваю я Вячеслава Игоревича. — Я не хочу её смерти…
— Но она тебя избивала, издевалась над тобой, — напоминает мне командир, а я слышу в его голосе удовлетворение. — Ты хрипишь и едва ходишь, это же работа Веры?
— Да, — киваю я. —
