лучше бы били. Но просто так бить нельзя, вот поэтому за всех мне выдаёт Вера, вызывая зависть у других. Они бы, наверное, сами хотели бы послушать, как я плачу, но им нельзя. Наверное, хорошо, что нельзя, потому что они бы меня забили почище Валеры. Вот опять дрожит ложка в руке, потому что вилок здесь почему-то нет. А руки временами дрожать начинают сами по себе, особенно когда на меня так смотрят.
Иногда так сдохнуть хочется, но даже думать об этом можно только наедине с собой. Вера как-то чувствует, когда я так думаю, и выдаёт мне прямо на месте, где застанет. Поэтому я всеми силами стараюсь не провоцировать, но она меня всё равно не выносит.
* * *
Сегодня мне повезло, а завтра воскресенье. В воскресенье «подарков» не бывает. Вера… да уже все это так называют. Понятно, что за подарки. Мне кажется, ей нравится меня бить, да и других девчонок тоже. Я видела, как Вера выдавала Марине — такое удовольствие было на её лице, что мне стало страшно. В прошлой жизни я слышала, что есть такие люди, которым нравится кого-то бить, наверное, Вера такая… Слушать отчаянный крик, видеть слёзы, чувствовать свою власть… Не хочу такой быть, но мне и не светит, я чужая им всем, что мне раз за разом дают понять.
Я буквально падаю в кровать, чтобы почти мгновенно уснуть, и мне уже неважен лежащий рядом парень. Устала очень сегодня, едва справившись с заданием Веры, просто ни на что сил нет, даже на страх. Постепенно я тупею, по-моему, от этой монотонной работы, кажущейся бессмысленной, от наказаний за что угодно, от того, что по имени меня никто не называет. Чаще всего «эй, ты!» или матом, я уже скоро своё имя забуду, как в том фильме, о лагере.
Я хожу, уперев глаза в пол, потому что часто бывает так, что мой испуганный взгляд вызывает непонятную мне агрессию. Я… я не понимаю, за что они так со мной, как будто я какая-то грязная для них для всех, и только Вера обращает на меня внимание, пусть даже и только для этого. Так странно, всего лишь месяц прошёл, я вчера календарь видела, а я уже потеряла себя. Где та уверенная в себе девчонка, вырвавшаяся на свободу? Нет её больше, убили её, лишь оболочка ещё ходит, работает, ест, кричит, чтобы доставить удовольствие холодной садистке. Я, та самая Лерка, спряталась где-то глубоко внутри, оставив снаружи дрожащее существо, боящееся сделать что-то не так и точно знающее, что сделают больно.
Мои глаза закрываются, и приходит сон. Тяжёлый сон о том, как меня выгоняют. Просто берут за ноги, за руки, раскачивают и бросают в стылый радиоактивный снег, несущий только медленную мучительную смерть. Сон всё не заканчивается, хотя я понимаю, что это сон, но он длится и длится, а у меня нет сил даже кричать, потому что позавчера я опять сорвала горло криком. Вера внимательно следит, чтобы на мне не заживало полностью и боль была постоянной, отчего я, кажется, схожу с ума. Ей очень нравится меня мучить… Наверное, я стала её личной игрушкой.
Во сне я чувствую, как станосится трудно дышать, и распахиваю глаза, чтобы увидеть навалившегося на меня Валеру. Не выдержал он, значит. Зря я ему поверила… Я начинаю вырываться, отталкивать его, а он наотмашь бьёт меня по лицу — раз, другой, третий, но в этот раз я не сдаюсь. Захлёбываясь то ли слезами, то ли кровью, я бью его в ответ, потом ногами, потом выворачиваюсь и падаю на пол. Чуть ли не на четвереньках спешу к двери, когда сильный удар в спину бросает меня вперёд.
— Спасите! — отчаянно хриплю я, а сзади уже надвигается мой кошмар, поливающий меня ругательствами, но в этот самый момент что-то происходит.
Валера захлёбывается своим матом, а я вижу кого-то прямо над собой. Этот кто-то тоже страшный, сейчас для меня, наверное, все страшные. Он берёт меня на руки, куда-то двинувшись.
— Тише, маленькая, тише, — гудит надо мной голос кого-то страшного. — Всё плохое закончилось.
Я не понимаю, что происходит, но парень очень бережно со мной обращается, от этого даже кажется, что страх исчезает. Он меня заносит куда-то, где очень тихо, кладёт на кровать и гладит по голове, как маленькую, закрывая собой от всего. От такой перемены обстановки я плачу. Тихо, потому что, если плакать громко, могут психотерапевта привести, а мне, по-моему, хватит уже…
— Стас, что случилось? — интересуется кто-то, кого я не вижу.
— Новенький за старое взялся, — отвечает тот, кто меня принёс. — Да ещё и Вера… В общем, всё плохо. Саш, организуй нам комнату, пожалуйста.
— Что тебе до неё? — спрашивает тот же парень.
— Я человек, Саша, — произносит Стас. — Человек, а не зверь, ты посмотри — девчонку замучили же почти.
На это ему ничего не отвечают, а этот странный парень просто гладит меня по волосам. Задранную до шеи футболку он опустил, поэтому я прикрыта, но всё, что нужно и не нужно, Стас уже видел. Наверное, он хочет меня себе, зачем я ещё могу быть нужна? Только чтобы меня бить и делать… то, что Валера хотел. Интересно, что с ним случилось?
Осторожно взяв меня на руки — я чувствую же, что он берёт меня осторожно! Но почему? Почему он так со мной обращается? Не понимаю… — Стас несёт меня куда-то, а потом укладывает опять на кровать, затем садится рядом и закутывает в простыню. Я, получается, как будто одета, поэтому мне уже не так страшно.
— Почему? — хриплю я ему свой вопрос.
— Потому что кто-то забыл, что мы люди, — отвечает он мне и начинает рассказывать сказки: — Больше никто не будет бить или делать того, что ты не хочешь.
Хорошая сказка, я в неё почти верю, решив поплакать на пробу. Но он не бьёт меня по лицу, как сделала бы Вера, не лезет под футболку, как сделал бы Валера… кстати, трусы мои где? А потом он спрашивает, как меня зовут. И вот теперь я плачу по-настоящему. Я просто реву, как маленькая, потому что он! Хочет! Узнать! Моё! Имя! Имя…
— Лера… кажется, — отвечаю я ему, давя в себе желание потянуться за такой ласковой рукой.
— Лера, меня зовут Стас, Станислав, — представляется он мне. — Я клянусь тебе, что не буду делать с тобой ничего болезненного или того, что ты не хочешь. Сейчас ты полежишь, а я принесу тебе
