Так что там мама? Да что ты все молчишь, Фая? Она… Ее нет?
– Есть, – говорю. – Она… Она замужем только.
– Что?!
– Замужем она.
– Так…
Он распрямился, вынул папиросу, закурил… Замолчал.
И я молчу.
Он наконец грустно так:
– Другой папа у тебя теперь, значит? Понятно… Понятно. Так… – И снова наклонился, зашептал: – Но я ведь родной все-таки? Родной или нет? Не молчи, черт возьми! Кто я тебе, а? Кто? Говори, слышишь? Говори: «папа»! Слышишь? «Папа» – говори! «Здравствуй, папа!» Ты не рада мне? Даже ты мне не рада? Жена отреклась, и дочь туда же? А за что? Чем я виноват? Чем виноват, черт вас всех дери! Не реви, слышишь, не реви, говорю, не реви, не реви, не реви, Файка!
И так он долго меня тряс, и то кричал, то шептал, то снова тряс, а я плакала и молчала…
Ну, он и уехал…
Потом на прабабушке твоей, Костя, женился. Потом сестрица моя у него родилась – бабушка твоя… А у сестрицы, значит, – твоя мама, а у нее уже – и ты… Вот такая матрешка, значит.
А еще тетя Фая говорила, что с войны не может слышать немецкую речь:
– Вот хоть что вы со мной делайте – не могу! Сама чудом выжила, а сколько наших погибло! Сколько соседей, друзей… Это кошмар, кошмар. Как может одна нация ненавидеть другую? Как вообще можно ненавидеть человека только за то, что он – еврей, или немец, или… Да как так?! И вот эти все войны, которые до сих пор… Столько всего в мире интересного, хорошего! Музыка, книжки, путешествия… Просто живи и радуйся! Так нет же – воюют, воюют… Тьфу!
Да, и вот. Тетя Фая – бабушкина сестра. А бабушка умерла рано. Она хорошая была и, как прабабушка, в больнице работала. Фельдшером-акушером. Тысячи детей приняла. Меня, правда, не принимала: попросила коллегу. По медицинским правилам нельзя, чтобы роды принимали родственники. Говорят, и у хирургов так же: нельзя, чтобы родственник делал операцию. А то мало ли. Может, ты богатый старик и твой родственник-хирург хочет получить твое наследство. И специально так тебя оперирует, чтоб ты прям на столе и помер. Ну или там – волнуешься же, когда оперируешь родственника. Он же тебе как родной. Ну то есть не как, а – родной. И от волнения ножик может соскользнуть. И чего-нибудь не то отрезать. Так что логично.
Вот, а родилась бабушка в тяжелых условиях. Ее родители и войну же прошли, и тюрьму… И климат, опять же, какой у нас. Ни кислорода, ни тепла. Почти круглый год снег да мороз. Тогда еще в нашем городе и домов нормальных толком не было. Бараки одни. Вот и маленькая бабушка жила в таком бараке со своими родителями… Прабабушка – в больницу в ночную смену, прадедушка, опять же в ночную, – в шахту. А бабушку с нянькой оставляли.
Вот однажды барак загорелся, что-то там с печкой случилось, и маленькая бабушка с нянькой чуть не погибли. Хорошо, нянька проснулась – бабушку в охапку схватила, и – выскочили на мороз, нянька еще шубу успела схватить, к счастью!
Утром прадедушка с прабабушкой с работы приходят – а нянька на пепелище рыдает. Шубой обгоревшей маленькую бабушку укрывает…
Так и жили. Нервно. Вот и бабушка нервная была, потому и заболела серьезно, и умерла рано… И мама тоже нервная. Да и я, наверное, немножко в нее. Но держусь.
Так что мама меня, конечно, очень любит, но очень за меня переживает. Потому и покричать может, и обругать всячески. Но я понимаю: это она – любя. От нервов и переживаний. Тем более с папой у них не сложилось.
Хотя оба творческие люди, артисты. Просто у мамы актерская карьера не удалась, и она при Доме культуры работает – ну да, там же, где у нас репетиции «Струн Севера». Сценарии пишет для праздников городских. А папу в театр взяли. Но он там все равно ничего такого особенного не играет. Главных ролей почти нет, вот он и расстраивается, и пьет.
Дядя Витя вот не пьет. Ну, который к маме ходит. Не пьет и под гитару поет. Но все равно я по папе скучаю. Папа есть папа.
И вот он сам мне как раз позвонил. Когда я про Снежану думал, как обычно в последнее время…
– Как ты, сыночек? Давай встретимся! Завтра после спектакля в «Чародейке», а? Посидим, поболтаем… Соскучился!
«Чародейка» – это кафе у нас такое, недалеко от папиного театра. Ну, говорю, давай встретимся.
Я, конечно, маму понимаю – хорошего в этом мало, что папа на развод согласился только без раздела имущества и алиментов… Но он и так мне деньги дает иногда. Просто у него их мало. В театре мало получают. И я все равно по нему скучаю и всегда ему рад. Только он, когда выпьет, очень уж разговорчивый. Хотя и добрый.
8
– А у нас, представляешь, репетицию после спектакля поставили! – весело говорит папа. – Я уж думал тебе звонить, все отменять. Но Ситников отпросился: заболел он. А без Ситникова какая репетиция? Он же у нас – звезда! – Папа горько хмыкает. – Что будешь?
– Сосиску в тесте, – говорю.
– А пить?
– Кофе.
– Ну, тогда и я, – говорит папа. – Девушка, нам две сосиски в тесте и кофе. Один – с ванильным сиропом, если можно.
Ну и вот, сидим с папой в «Чародейке», пьем кофе, едим сосиски в тесте, болтаем.
– Ситников все болеет у нас, – говорит папа. – Ведущий артист – и ведущий больной, понимаешь! А мы все репетиции отменяем из-за него… Ты-то как?
От папы пахнет алкоголем, мне это не нравится, но что поделать. Вот такой он. Да в театре у них почти все такие. Особенно артисты. Пьют. «Профессия такая, – объясняет папа. – Постоянно на нервах. Интриги, опять же…»
Мама ему всегда на это говорила:
– То есть – у тебя профессия такая? А у шахтеров – не такая? А у полицейских или там военных?
– Так и они пьют, – возражал папа.
– Но они хоть по делу! – злилась мама. – Они жизнью рискуют каждый день! А ты-то чего?
Папа молчал, вздыхал… Что тут скажешь? Конечно, не рискует он жизнью. Но интриги и вообще репетиции – они столько нервов отнимают! И режиссер орет, и коллеги ненавидят за талант… В общем, вечный стресс!
– Как ты? – снова спрашивает папа. – О
